А.Клейнман: "Как Китай и его средний класс решают проблемы старения и психического здоровья?"
Продолжаю цитировать сборник статей западных синологов. На этот раз пойдет о том,как правительство КНР осознает опасность демографического перехода. Это когда больше 40% населения составляют люди старше 60 лет. Да,это решает проблему с бедностью и экономическим кризисом, но влечет за собой другие проблемы,и тот же экономический кризис, только немного отсроченный.
К 2040 году в Азии возникнет необыкновенная ситуация: общества достигнут новой демографической реальности, никогда еще не случавшейся в истории человечества. Япония станет первым обществом, где взрослые люди 60 лет и старше составят 40 % общего населения. Китай отстанет ненамного – там эта цифра составит 25 % и будет быстро расти. Но в то время как сегодня каждого пенсионера финансово поддерживают больше семи работающих китайцев, к 2040 году это число упадет ниже двух, создав кризис в системе социального обеспечения. Более того, как и в США, четверть или более всех китайцев на протяжении жизни будут страдать (и немногим меньшее количество уже страдает) от депрессии,
тревожности, злоупотребления алкоголем и наркотиками, деменции или иных проблем психического здоровья. Для решения этих проблем Китай уже создает и продолжит создавать совершенно новые социальные стратегии и программы здравоохранения, не только значимые социально, но и представляющие экономическую и политическую важность. А потому эти два взаимосвязанных глобальных обстоятельства – старение и психическое здоровье – начнут играть существенную и важную роль в нашем понимании китайского общества и китайцев, как самих по себе, так и в мире.
Давайте рассмотрим текущий контекст столь сложных социальных проблем и ответов на них в Китае, а также то, как выглядит Китай, когда мы уделяем этим вопросам больше внимания в китаистике. Когда Китай стал более богатым, урбанизированным и глобализованным обществом, многих впечатлило, что создание нового среднего класса – одно из истинно поворотных событий, оказывающее наибольшее влияние, но до сих пор не вполне понятое. Эта группа, численностью где-то от 200 до 350 миллионов, состоящая из предпринимателей, специалистов, техников, высококвалифицированных рабочих и других высокообразованных и много путешествовавших (что разумно) людей, находится в авангарде общенационального движения, желающего более высоких стандартов и лучшего качества во всем, от продуктов и лекарств до профессиональных и деловых этических практик. А потому неудивительно, что это направление особенно заметно, когда дело касается сфер старения и психического здоровья.
Старение – начнем с него – сопровождается более высоким уровнем хронических неинфекционных заболеваний, таких как диабет, сердечно-сосудистые заболевания, рак и депрессия. Эти заболевания, причиняющие боль, серьезно ограничивающие дееспособность и ведущие к смерти, ложатся тяжелым грузом на системы здравоохранения и семьи. Люди в старшей возрастной группе прибегают к услугам здравоохранения существенно чаще, что стоит им и их семьям времени, энергии и денег. Кроме того, пожилые люди среднего класса особенно озабочены качеством помощи, которую они получают. А их критический настрой, основанный на частом опыте плохой помощи, когда врачи больше заинтересованы в заработке, чем в облегчении страданий, содействовал укреплению недоверия к медицинским работникам. В современном Китае это недоверие достигло кризисных масштабов, и оно же побудило китайское правительство переработать медицинское страхование и саму систему здравоохранения.
Проблема ухода за пожилыми людьми для миллионов китайцев среднего класса заключается в следующем: как обеспечить качественный уход за престарелыми и немощными родителями, если муж и жена работают, сиделки не обучены и в дефиците, а пансионаты и дома престарелых ограничены и сомнительного качества? Последняя проблема особенно остра и сложна в случаях деменции, потому что Китай только сейчас взялся за строительство качественных интернатов для пациентов с деменцией. Моральная и эмоциональная проблема с помещением пожилых людей в учреждения становится еще тяжелее из-за прочно укоренившихся конфуцианских норм уважения к старшим и заботы о них дома. Комментаторы часто указывают на заботу о пожилых как на проверку традиционных ценностей в современном обществе.
Многие проблемы, связанные со структурами социального обеспечения в Китае, вытекают из этой центральной дилеммы: уход за стариками зажат между семьей и учреждениями. Решение этой неудобной проблемы – вопрос не только увеличения технических и финансовых ресурсов для стареющего населения, но и моральных и политических проблем определения, что есть достойная жизнь в современном Китае. Какой должна быть приемлемая система ухода за пожилыми людьми? Что входит в качественный уход? Как следует изменить поддержку пенсий и социального обеспечения? Наконец, что означает достойная смерть?
Мы чувствуем отклик подобных тревог в США и Европе, но китайский контекст придает этому глобальному вопросу столь специфическую окраску, что ответы западных обществ выглядят более ограниченными и менее уместными. То, как Китай создает политические и программные решения, изменит китайское общество и может оказать влияние на весь мир.
Как и проблемы старения и ухода за пожилыми людьми, проблемы психического здоровья открывают весьма показательный ракурс китайского общества и позволяют взглянуть на его проблемы и перспективы под особым углом. Когда я впервые посетил Китай в 1978 году, министр здравоохранения, подпевая пропагандистской и предельно абсурдной линии партии, сообщил мне, что в Китае нет психически больных пациентов, поскольку Китай – коммунистическая культура, в которой нет капиталистических источников проблем с психическим здоровьем. А в 1980 году, когда я начал полевые исследования в Чанша, в старом Йельско-китайском медицинском институте, диагноз «депрессия» был поставлен менее чем 1 % пациентов.
Исследование, которое я провел, помогло изменить эту ложную картину, показав, что многих пациентов с устаревшим и никуда не годным диагнозом «неврастения», который был в то время самым частым, можно было диагностировать заново как страдающих депрессией и эффективно лечить общепринятыми психологическими и медикаментозными методами. Опрос, проведенный в четырех провинциях в 2001–2005 годах, показывает, что частота депрессии и других распространенных проблем психического здоровья находится на том же уровне, что и в США. Наблюдается широко распространенная обеспокоенность детским аутизмом, расстройствами пищевого поведения и злоупотреблением алкоголем и наркотиками у подростков, депрессией у пациентов, страдающих диабетом и раком, и деменцией у пожилых людей. И снова картина не слишком отличается от США или Европы. К тому же китайская психиатрия модернизировалась, так что методы лечения, до сих пор считавшиеся «западными», стали всемирными и все более доступными для китайских больных. В то время как стигматизация душевных заболеваний (шизофрении и биполярного расстройства), ведущая к дискриминации, насилию и непосильной нагрузке на семью, остается важной проблемой в сфере прав человека, ситуация с депрессией и тревожностью быстро меняется с повышением осведомленности общества (особенно в больших городах с преобладанием среднего класса), более ранним обращением к доступным службам психологической помощи, заинтересованностью в психотерапии и самопомощи. Как может показать визит в китайский книжный магазин, читатели становятся все искушеннее в интеллектуальном увлечении психологией и психологической помощью, а также в сфере эмоциональных, моральных и социальных факторов, сопровождающих переход Китая к обществу среднего класса.
Как я постоянно подчеркивал, отдельно взятые китайцы вовлекаются в разнообразные поиски смысла жизни, включая внутреннее стремление к счастью, справедливости, гендерному равенству, сексуальной идентичности, религиозным и духовным ценностям, а также к новым формам субъективности. В каждой из этих областей мы одновременно наблюдаем оживление традиционных маршрутов и открытие более
глобальных способов жизни индивидуума в XXI веке. Как показали ученые, такая постепенная индивидуализация в культуре и государственном устройстве, долгое время определявшихся коллективистскими устремлениями, означает крайне показательную смену поколений, выражающуюся в масштабных движениях общества – от культуры потребления и материализма до культурных и технологических инноваций в искусстве и социальных сетях.
Более широкие последствия личных поисков смысла жизни весьма существенны и в перспективе революционны. Нам нужно начать думать о китайской идентичности не просто как о более индивидуализированной, но, особенно в том, что касается подростков и молодежи, как о новой индивидуальности. Эта идентичность уже не так зажата противоречиями между традициями и современностью, она проявляет гораздо больше гибкости в обсуждении различных культурных императивов и социальных связей. Она все еще весьма прагматична, но скорее иерархична, чем разобщена, или, с другой точки зрения, меньше беспокоится о преодолении противоречий между желанием и обязанностью, иерархическими отношениями авторитета и горизонтальными отношениями любви и дружбы, выбором и ответственностью, ориентацией на прошлое и на будущее и т. д., и проще справляется с ними. Поэтому наблюдается ловкое маневрирование между этими альтернативами, и из них ушла тревожность. Новой
реальностью стало само переключение между вариантами.
Эта китайская идентичность в будущем станет доминирующим самосознанием среднего класса. Она превратится в нормальную идентичность будущих лидеров бизнеса, профессиональных направлений и кругов политической власти. В то время как некоторые социологи выдвигают привлекательную, но поверхностную идею, что столь масштабные изменения идентичности отвечают требованиям и возможностям неолиберальной политэкономии, эту глобальную перспективу исследований следует уравновесить более глубоким анализом того, как меняющийся моральный и эмоциональный контекст в Китае создает особый род субъективности – такой, где отличительные черты традиции не столько вытесняются или заменяются, сколько смешиваются с новыми ориентирами. Результатом становятся те противоречия и ирония, которыми сегодня озабочены китайские романисты и режиссеры. Это также хорошо видно по широкому использованию техник «расслоения» у современных художников. Последнее воплощает одновременно напряженность и возможности коллективного культурного выражения множественных, неунифицированных ориентиров, сосуществующих одновременно. Сама природа этой множественности – больше искушенности, больше терпимости к разнообразию и многозначности, прагматичная критическая позиция, которая если не лишает влияния неуместную лояльность, то делает ее менее влиятельной, и открытость новым реалиям, в меньшей степени требующим оборонительного шовинизма. Эту идентичность можно увидеть среди молодых китайских студентов, которым удобно и в глобализованном, и в местном статусе. Я также полагаю, что мы видим ее в более полезном направлении масштабного общественного недоверия на практические требования более качественных услуг.
Конечно, вопрос, будет ли политическая система строиться на этой субъективности или стремиться к ее контролю и подчинению, остается открытым. Но я полагаю, что новая моральная и эмоциональная ориентация постоянно растущего среднего класса куда более перспективна для будущего. Даже политическая либерализация (конечно, с китайским лицом) становится более реальной, несмотря на то, что
предвещает сегодняшняя репрессивная политическая обстановка и замедляющийся экономический рост. После почти полувека пристального изучения китайского общества я пришел к осознанию не только зарождающихся кризисов в вопросах старения и психического здоровья – я также вижу, как эти перспективы обогащают наше понимание того, кем становятся китайцы, с чем им приходится сталкиваться в обычной жизни и, что самое важное, как моральные и эмоциональные аспекты самосознания обычных китайцев преобразуют культуру, социальные связи и повседневную жизнь.
Возьмем, например, то, что происходит в политике здравоохранения. Правительство ввело страховое покрытие для катастрофических изменений в состоянии здоровья и системы лечения для серьезных хронических заболеваний, чтобы облегчить тяжелую финансовую нагрузку на семьи, зачастую приводящую в сельской местности к разорению и даже самоубийству. По той же причине стратегии и программы здравоохранения сейчас строятся вокруг зарождающейся схемы первой медицинской помощи, где у каждого есть свой поставщик услуг. Это совершенно новая модель профессиональной помощи. Даже босоногие доктора из 1960-х и 1970-х годов не были подлинными врачами первой медицинской помощи, а лишь, при всей своей важности, работниками здравоохранения и неотложной помощи очень низкого уровня. Эта новая медицинская модель прекрасно соответствует запросу пациентов на более качественную помощь и дает вполне подходящий, хотя и труднореализуемый ответ на кризис доверия между пациентом и врачом. Это означает, что вместо борьбы с длинными очередями пациентов, ожидающих приема продолжительностью в несколько минут, пациенты в принципе смогут получить осмотр, перенаправление и интегрированную всеобъемлющую помощь – подход среднего класса, если о таковом вообще можно говорить. Уже наблюдается подобная ответственность среднего класса в правительственной политике в сфере регулирования продовольствия и лекарств, борьбы с курением, экологических стандартов и требований следовать передовым практикам для врачей и медсестер. Все это примеры воздействия процессов, которые я описывал выше, на уровне политического управления. И все они, даже на ранней стадии, весьма перспективны.
Конечно, для Китая в целом картина неоднородна. Я подчеркнул перемены к лучшему, потому что у американских и европейских комментаторов есть тенденция смотреть на китайское общество с чрезмерно критической, идеологически негативной точки зрения, а сфера здравоохранения, напротив, в долгосрочной перспективе дает более сложную и в целом более положительную картину. Беспрецедентный спад бедности и возникновение богатства на протяжении десятилетий ассоциируются с большим ростом продолжительности жизни, улучшением здоровья населения и создания модернизированных систем медицинской помощи и государственного здравоохранения.
Теперь, когда Китай столкнулся с необходимостью усовершенствовать уход за пожилыми людьми, в игру вступил целый ряд факторов, которые будут определять жизнь пациентов с деменцией и их родных.
Предприниматели работают над выстраиванием структур пенсий, интернатов и домов престарелых. Еще предстоит увидеть, будет ли это серьезный вклад в здоровье нации или новые пути получения выгоды, так как экономика страны трансформируется, переходя от производства к предоставлению услуг. В самом деле, сферы старения и здравоохранения дают бесподобную картину, как эта новая экономика услуг будет выглядеть в сегодняшнем живом опыте китайского народа и реальных практиках китайских предпринимателей, чиновников и специалистов, обслуживающих их нужды и желания. Специалисты используют технологию и оборудование, чтобы внедрить более высокий уровень программ помощи пожилым
людям со сложными сопутствующими медицинскими состояниями. Ученые опираются на стволовые клетки, чтобы разработать новые способы замены отказавших органов и стареющих частей тела. Процветает ЭКО. Биологи стали так предприимчивы, что медицинский туризм в Китай со стороны богатых азиатов, жителей Ближнего Востока, европейцев и американцев пошел на взлет. Тем временем впервые в истории китайское правительство воспринимает проблемы психического здоровья как важнейшую задачу здравоохранения: повышает информированность, популяризует скрининг, повышает профессиональные стандарты и делится информацией, когда-то представлявшей государственную тайну, с ведущими
международными организациями. Итог этих и многих других сопутствующих изменений пока неясен, но очевидно, что эти вопросы стали в Китае настолько же важны, как и в США.
И все же китайская политика, нормативные, организационные и народные подходы представляют собой смесь традиционно китайских и глобальных явлений. Именно поэтому историки, антропологи и лингвисты, компетентные в вопросах местной и традиционной специфики, так нужны сегодня в качестве мировых экспертов по здравоохранению и биологии, равно как и специалисты по глобальным исследованиям в таких разнообразных областях, как мировая торговля, мировая экология и международные отношения. Это новый мир, который нам нужно изучать, и он здесь надолго.
К 2040 году в Азии возникнет необыкновенная ситуация: общества достигнут новой демографической реальности, никогда еще не случавшейся в истории человечества. Япония станет первым обществом, где взрослые люди 60 лет и старше составят 40 % общего населения. Китай отстанет ненамного – там эта цифра составит 25 % и будет быстро расти. Но в то время как сегодня каждого пенсионера финансово поддерживают больше семи работающих китайцев, к 2040 году это число упадет ниже двух, создав кризис в системе социального обеспечения. Более того, как и в США, четверть или более всех китайцев на протяжении жизни будут страдать (и немногим меньшее количество уже страдает) от депрессии,
тревожности, злоупотребления алкоголем и наркотиками, деменции или иных проблем психического здоровья. Для решения этих проблем Китай уже создает и продолжит создавать совершенно новые социальные стратегии и программы здравоохранения, не только значимые социально, но и представляющие экономическую и политическую важность. А потому эти два взаимосвязанных глобальных обстоятельства – старение и психическое здоровье – начнут играть существенную и важную роль в нашем понимании китайского общества и китайцев, как самих по себе, так и в мире.
Давайте рассмотрим текущий контекст столь сложных социальных проблем и ответов на них в Китае, а также то, как выглядит Китай, когда мы уделяем этим вопросам больше внимания в китаистике. Когда Китай стал более богатым, урбанизированным и глобализованным обществом, многих впечатлило, что создание нового среднего класса – одно из истинно поворотных событий, оказывающее наибольшее влияние, но до сих пор не вполне понятое. Эта группа, численностью где-то от 200 до 350 миллионов, состоящая из предпринимателей, специалистов, техников, высококвалифицированных рабочих и других высокообразованных и много путешествовавших (что разумно) людей, находится в авангарде общенационального движения, желающего более высоких стандартов и лучшего качества во всем, от продуктов и лекарств до профессиональных и деловых этических практик. А потому неудивительно, что это направление особенно заметно, когда дело касается сфер старения и психического здоровья.
Старение – начнем с него – сопровождается более высоким уровнем хронических неинфекционных заболеваний, таких как диабет, сердечно-сосудистые заболевания, рак и депрессия. Эти заболевания, причиняющие боль, серьезно ограничивающие дееспособность и ведущие к смерти, ложатся тяжелым грузом на системы здравоохранения и семьи. Люди в старшей возрастной группе прибегают к услугам здравоохранения существенно чаще, что стоит им и их семьям времени, энергии и денег. Кроме того, пожилые люди среднего класса особенно озабочены качеством помощи, которую они получают. А их критический настрой, основанный на частом опыте плохой помощи, когда врачи больше заинтересованы в заработке, чем в облегчении страданий, содействовал укреплению недоверия к медицинским работникам. В современном Китае это недоверие достигло кризисных масштабов, и оно же побудило китайское правительство переработать медицинское страхование и саму систему здравоохранения.
Проблема ухода за пожилыми людьми для миллионов китайцев среднего класса заключается в следующем: как обеспечить качественный уход за престарелыми и немощными родителями, если муж и жена работают, сиделки не обучены и в дефиците, а пансионаты и дома престарелых ограничены и сомнительного качества? Последняя проблема особенно остра и сложна в случаях деменции, потому что Китай только сейчас взялся за строительство качественных интернатов для пациентов с деменцией. Моральная и эмоциональная проблема с помещением пожилых людей в учреждения становится еще тяжелее из-за прочно укоренившихся конфуцианских норм уважения к старшим и заботы о них дома. Комментаторы часто указывают на заботу о пожилых как на проверку традиционных ценностей в современном обществе.
Многие проблемы, связанные со структурами социального обеспечения в Китае, вытекают из этой центральной дилеммы: уход за стариками зажат между семьей и учреждениями. Решение этой неудобной проблемы – вопрос не только увеличения технических и финансовых ресурсов для стареющего населения, но и моральных и политических проблем определения, что есть достойная жизнь в современном Китае. Какой должна быть приемлемая система ухода за пожилыми людьми? Что входит в качественный уход? Как следует изменить поддержку пенсий и социального обеспечения? Наконец, что означает достойная смерть?
Мы чувствуем отклик подобных тревог в США и Европе, но китайский контекст придает этому глобальному вопросу столь специфическую окраску, что ответы западных обществ выглядят более ограниченными и менее уместными. То, как Китай создает политические и программные решения, изменит китайское общество и может оказать влияние на весь мир.
Как и проблемы старения и ухода за пожилыми людьми, проблемы психического здоровья открывают весьма показательный ракурс китайского общества и позволяют взглянуть на его проблемы и перспективы под особым углом. Когда я впервые посетил Китай в 1978 году, министр здравоохранения, подпевая пропагандистской и предельно абсурдной линии партии, сообщил мне, что в Китае нет психически больных пациентов, поскольку Китай – коммунистическая культура, в которой нет капиталистических источников проблем с психическим здоровьем. А в 1980 году, когда я начал полевые исследования в Чанша, в старом Йельско-китайском медицинском институте, диагноз «депрессия» был поставлен менее чем 1 % пациентов.
Исследование, которое я провел, помогло изменить эту ложную картину, показав, что многих пациентов с устаревшим и никуда не годным диагнозом «неврастения», который был в то время самым частым, можно было диагностировать заново как страдающих депрессией и эффективно лечить общепринятыми психологическими и медикаментозными методами. Опрос, проведенный в четырех провинциях в 2001–2005 годах, показывает, что частота депрессии и других распространенных проблем психического здоровья находится на том же уровне, что и в США. Наблюдается широко распространенная обеспокоенность детским аутизмом, расстройствами пищевого поведения и злоупотреблением алкоголем и наркотиками у подростков, депрессией у пациентов, страдающих диабетом и раком, и деменцией у пожилых людей. И снова картина не слишком отличается от США или Европы. К тому же китайская психиатрия модернизировалась, так что методы лечения, до сих пор считавшиеся «западными», стали всемирными и все более доступными для китайских больных. В то время как стигматизация душевных заболеваний (шизофрении и биполярного расстройства), ведущая к дискриминации, насилию и непосильной нагрузке на семью, остается важной проблемой в сфере прав человека, ситуация с депрессией и тревожностью быстро меняется с повышением осведомленности общества (особенно в больших городах с преобладанием среднего класса), более ранним обращением к доступным службам психологической помощи, заинтересованностью в психотерапии и самопомощи. Как может показать визит в китайский книжный магазин, читатели становятся все искушеннее в интеллектуальном увлечении психологией и психологической помощью, а также в сфере эмоциональных, моральных и социальных факторов, сопровождающих переход Китая к обществу среднего класса.
Как я постоянно подчеркивал, отдельно взятые китайцы вовлекаются в разнообразные поиски смысла жизни, включая внутреннее стремление к счастью, справедливости, гендерному равенству, сексуальной идентичности, религиозным и духовным ценностям, а также к новым формам субъективности. В каждой из этих областей мы одновременно наблюдаем оживление традиционных маршрутов и открытие более
глобальных способов жизни индивидуума в XXI веке. Как показали ученые, такая постепенная индивидуализация в культуре и государственном устройстве, долгое время определявшихся коллективистскими устремлениями, означает крайне показательную смену поколений, выражающуюся в масштабных движениях общества – от культуры потребления и материализма до культурных и технологических инноваций в искусстве и социальных сетях.
Более широкие последствия личных поисков смысла жизни весьма существенны и в перспективе революционны. Нам нужно начать думать о китайской идентичности не просто как о более индивидуализированной, но, особенно в том, что касается подростков и молодежи, как о новой индивидуальности. Эта идентичность уже не так зажата противоречиями между традициями и современностью, она проявляет гораздо больше гибкости в обсуждении различных культурных императивов и социальных связей. Она все еще весьма прагматична, но скорее иерархична, чем разобщена, или, с другой точки зрения, меньше беспокоится о преодолении противоречий между желанием и обязанностью, иерархическими отношениями авторитета и горизонтальными отношениями любви и дружбы, выбором и ответственностью, ориентацией на прошлое и на будущее и т. д., и проще справляется с ними. Поэтому наблюдается ловкое маневрирование между этими альтернативами, и из них ушла тревожность. Новой
реальностью стало само переключение между вариантами.
Эта китайская идентичность в будущем станет доминирующим самосознанием среднего класса. Она превратится в нормальную идентичность будущих лидеров бизнеса, профессиональных направлений и кругов политической власти. В то время как некоторые социологи выдвигают привлекательную, но поверхностную идею, что столь масштабные изменения идентичности отвечают требованиям и возможностям неолиберальной политэкономии, эту глобальную перспективу исследований следует уравновесить более глубоким анализом того, как меняющийся моральный и эмоциональный контекст в Китае создает особый род субъективности – такой, где отличительные черты традиции не столько вытесняются или заменяются, сколько смешиваются с новыми ориентирами. Результатом становятся те противоречия и ирония, которыми сегодня озабочены китайские романисты и режиссеры. Это также хорошо видно по широкому использованию техник «расслоения» у современных художников. Последнее воплощает одновременно напряженность и возможности коллективного культурного выражения множественных, неунифицированных ориентиров, сосуществующих одновременно. Сама природа этой множественности – больше искушенности, больше терпимости к разнообразию и многозначности, прагматичная критическая позиция, которая если не лишает влияния неуместную лояльность, то делает ее менее влиятельной, и открытость новым реалиям, в меньшей степени требующим оборонительного шовинизма. Эту идентичность можно увидеть среди молодых китайских студентов, которым удобно и в глобализованном, и в местном статусе. Я также полагаю, что мы видим ее в более полезном направлении масштабного общественного недоверия на практические требования более качественных услуг.
Конечно, вопрос, будет ли политическая система строиться на этой субъективности или стремиться к ее контролю и подчинению, остается открытым. Но я полагаю, что новая моральная и эмоциональная ориентация постоянно растущего среднего класса куда более перспективна для будущего. Даже политическая либерализация (конечно, с китайским лицом) становится более реальной, несмотря на то, что
предвещает сегодняшняя репрессивная политическая обстановка и замедляющийся экономический рост. После почти полувека пристального изучения китайского общества я пришел к осознанию не только зарождающихся кризисов в вопросах старения и психического здоровья – я также вижу, как эти перспективы обогащают наше понимание того, кем становятся китайцы, с чем им приходится сталкиваться в обычной жизни и, что самое важное, как моральные и эмоциональные аспекты самосознания обычных китайцев преобразуют культуру, социальные связи и повседневную жизнь.
Возьмем, например, то, что происходит в политике здравоохранения. Правительство ввело страховое покрытие для катастрофических изменений в состоянии здоровья и системы лечения для серьезных хронических заболеваний, чтобы облегчить тяжелую финансовую нагрузку на семьи, зачастую приводящую в сельской местности к разорению и даже самоубийству. По той же причине стратегии и программы здравоохранения сейчас строятся вокруг зарождающейся схемы первой медицинской помощи, где у каждого есть свой поставщик услуг. Это совершенно новая модель профессиональной помощи. Даже босоногие доктора из 1960-х и 1970-х годов не были подлинными врачами первой медицинской помощи, а лишь, при всей своей важности, работниками здравоохранения и неотложной помощи очень низкого уровня. Эта новая медицинская модель прекрасно соответствует запросу пациентов на более качественную помощь и дает вполне подходящий, хотя и труднореализуемый ответ на кризис доверия между пациентом и врачом. Это означает, что вместо борьбы с длинными очередями пациентов, ожидающих приема продолжительностью в несколько минут, пациенты в принципе смогут получить осмотр, перенаправление и интегрированную всеобъемлющую помощь – подход среднего класса, если о таковом вообще можно говорить. Уже наблюдается подобная ответственность среднего класса в правительственной политике в сфере регулирования продовольствия и лекарств, борьбы с курением, экологических стандартов и требований следовать передовым практикам для врачей и медсестер. Все это примеры воздействия процессов, которые я описывал выше, на уровне политического управления. И все они, даже на ранней стадии, весьма перспективны.
Конечно, для Китая в целом картина неоднородна. Я подчеркнул перемены к лучшему, потому что у американских и европейских комментаторов есть тенденция смотреть на китайское общество с чрезмерно критической, идеологически негативной точки зрения, а сфера здравоохранения, напротив, в долгосрочной перспективе дает более сложную и в целом более положительную картину. Беспрецедентный спад бедности и возникновение богатства на протяжении десятилетий ассоциируются с большим ростом продолжительности жизни, улучшением здоровья населения и создания модернизированных систем медицинской помощи и государственного здравоохранения.
Теперь, когда Китай столкнулся с необходимостью усовершенствовать уход за пожилыми людьми, в игру вступил целый ряд факторов, которые будут определять жизнь пациентов с деменцией и их родных.
Предприниматели работают над выстраиванием структур пенсий, интернатов и домов престарелых. Еще предстоит увидеть, будет ли это серьезный вклад в здоровье нации или новые пути получения выгоды, так как экономика страны трансформируется, переходя от производства к предоставлению услуг. В самом деле, сферы старения и здравоохранения дают бесподобную картину, как эта новая экономика услуг будет выглядеть в сегодняшнем живом опыте китайского народа и реальных практиках китайских предпринимателей, чиновников и специалистов, обслуживающих их нужды и желания. Специалисты используют технологию и оборудование, чтобы внедрить более высокий уровень программ помощи пожилым
людям со сложными сопутствующими медицинскими состояниями. Ученые опираются на стволовые клетки, чтобы разработать новые способы замены отказавших органов и стареющих частей тела. Процветает ЭКО. Биологи стали так предприимчивы, что медицинский туризм в Китай со стороны богатых азиатов, жителей Ближнего Востока, европейцев и американцев пошел на взлет. Тем временем впервые в истории китайское правительство воспринимает проблемы психического здоровья как важнейшую задачу здравоохранения: повышает информированность, популяризует скрининг, повышает профессиональные стандарты и делится информацией, когда-то представлявшей государственную тайну, с ведущими
международными организациями. Итог этих и многих других сопутствующих изменений пока неясен, но очевидно, что эти вопросы стали в Китае настолько же важны, как и в США.
И все же китайская политика, нормативные, организационные и народные подходы представляют собой смесь традиционно китайских и глобальных явлений. Именно поэтому историки, антропологи и лингвисты, компетентные в вопросах местной и традиционной специфики, так нужны сегодня в качестве мировых экспертов по здравоохранению и биологии, равно как и специалисты по глобальным исследованиям в таких разнообразных областях, как мировая торговля, мировая экология и международные отношения. Это новый мир, который нам нужно изучать, и он здесь надолго.