Сяофэй Тянь "Почему говорить о «культурной революции» до сих пор трудно?"
Продолжаю выкладывать статьи из сборника западных синологов. Как я уже упоминал ранее, движение хунвейбинов ("красных охранников") было направлено одновременно и против сторонников традиционного китайского национализма,так и против сторонников союза с СССР. По сути,хунвейбины полностью предвосхитили отряды т.н. "Правого сектора" в УГИЛ после 2014г.
Советских граждан,которые работали в Китае,открыто избивали и унижали. Радикалы были готовы даже взять штурмом посольство СССР в Пекине,но тут на дыбы встала уже китайская армия, которая прекрасно понимала,что это будет повод к войне,который Китай физически выиграть не сможет.
25 января 1967 года группа китайских студентов, возвращавшихся из Франции, устроила небольшой митинг в Москве у мавзолея Ленина. В течение 40 минут активисты демонстрировали цитатник Мао Цзэдуна и выкрикивали его изречения.
Несмотря на просьбы милиции прекратить импровизированный митинг, китайцы продолжали демонстрацию и мешали обычным людям, отмечает советский дипломат Валерий Грешных, который поделился с «Газетой.Ru» воспоминаниями о самых «жарких» днях работы советского посольства в разгар культурной революции.
«На просьбы милиционеров не мешать людям, китайские студенты затеяли драку. Прибывшие сотрудники МВД оттеснили китайцев — причем никого из нарушителей задерживать не стали. Однако на следующей день их встречали в Пекине как героев борьбы с советским ревизионизмом», — отметил Грешных, который в то время отвечал за изучение движения хунвейбинов в посольстве.
На следующий день, 26 января, тысячи людей потянулись к посольству СССР, чтобы выразить протест в связи с «избиением» китайских студентов на Красной площади. Валерий Грешных называет эту дату днем начала блокады советского диппредставительства.
Валерий Грешных уверен: никакого избиения китайских студентов не было. Впоследствии этого не смогли доказать даже представители третьего штаба хунвейбинов, которые и выступили основными инициаторами многотысячных демонстраций у советского посольства.
«Начали подъезжать грузовики с булыжниками и кусками кирпичей. Затем люди били окна. Градус антисоветской истерии зашкаливал»,
— рассказал Грешных. Среди всего прочего, хунвейбины озвучивали лозунги с угрозами «повесить Брежнева» и «зажарить в кипящем масле Косыгина», вспоминает Грешных и в то же время обращает внимание: эти действия не были самодеятельностью; все было организованно на высшем уровне.
В июле 1967 произошел т.н. "уханький инциндент", когда армейские подразделения дали бой "китайским правосекам".
...командующий Уханьского военного округа генерал Чэнь Цзайдао, посланный на усмирение «контрреволюционных группировок» в город Ухань, расправился там как с партийными активистами, так и с вышедшими из-под контроля хунвэйбинами, арестовав при этом Се Фучжи и Ван Ли. Только после того как в Ухань были направлены три пехотные дивизий и другие воинские подразделения, Чэнь Цзайдао сдался без боя. После возвращения из Уханя в Пекин, Се Фучжи организовал поставки оружия привилегированным отрядам хунвейбинов, в том числе поставку 500 винтовок отряду хунвейбинов Пекинского педагогического университет
Разумеется, и эта акция неповиновения была пресечена Мао. Все, что было за союз с СССР, безжалостно выкорчевывалось и уничтожалось.
Обратите внимание,что в статье,которую я цитирую,этого нет. Вместо обсуждения внутри-и внешнеполитических деталей этого тектонического сдвига,последствия которого разбираем до сих пор, только сожаления о "утраченной культуре".
Я родилась во второй половине Великой пролетарской культурной революции, политического движения, запущенного Председателем Мао Цзэдуном в 1966 году и впоследствии всегда именуемого «великой катастрофой длиной в десять лет», причинившей множество физических и психологических страданий по всему Китаю. Те крохи, которые я помню о ней, – проблески в черно-белых тонах или, если выражаться точнее, в бесцветных образах сна, кроме вездесущего розового изображения Председателя Мао на стене. Один такой проблеск содержит маленькие скомканные листки с нацарапанными на них стихами в классическом стиле, которые мой отец переписал и принес с площади Тяньаньмэнь весной 1976 года. Мне еще
не исполнилось и пяти лет, я только начала учиться читать и слабо представляла, что такое стихи. Запечатлеться в моей памяти им помогла атмосфера высшей секретности, в которой отец показал их матери, приглушенные голоса родителей и тревожное предупреждение мне и брату, чтобы мы никому ничего о них не говорили.
Лишь многие годы спустя я узнала, что это были за стихи: стихи скорби, стихи протеста. Их сочиняли, развешивали, читали вслух и переписывали сотни тысяч людей, собиравшихся на площади Тяньаньмэнь в марте и начале апреля 1976 года; они пришли, чтобы участвовать в народной демонстрации, оплакивавшей недавнюю смерть премьер-министра Чжоу Эньлая и протестовавшей против правительства, особенно против супруги Мао – Цзян Цин и ее союзников, которые впоследствии, после своего падения, стали известны как «Банда четырех». Пятого апреля полиция, солдаты, Народно-освободительная армия и ополчение с дубинками и резиновыми пулями выгнали с площади тысячи демонстрантов. Аресты начались немедленно и продолжились в ближайшие месяцы после инцидента, который правительство назвало «контрреволюционным». Мао умер, «Банда четырех» встретила свой конец позже в тот же год, а многие стихи с демонстрации в итоге были собраны в том, озаглавленный «Избранная поэзия Тяньаньмэнь» и опубликованный в 1978 году. Когда я читала стихи в нем, слова на печатных страницах выглядели отстраненными и незнакомыми, но они вызывали в памяти беглые строчки на мятых листках и перешептывания за закрытыми дверями. Слова и опасность тесно связаны. Еще я научилась ценить тот завораживающий факт, что большинство стихов было написано в классическом стиле, некоторые из них представляли собой цы – песенную лирику, написанную размером многовековой давности.
Хотя я медиевист, с 2001 года я веду курс «Искусство и насилие в Культурной революции». В попытке периодизации Китая XX века сочетаются преемственность и разрыв. Императорское прошлое Китая одновременно может служить и истоком, созвучным национальной идентичности современного Китая, и фоном, протестом против которого стал современный Китай. Однако в Культурной революции меня всегда завораживали два неразлучных парадокса в ее основе: (1) стремление этого движения разрушить прошлое и создать новое общество, хотя оно само глубоко коренилось в прошлом, (2) насилие, сопровождавшее столь катастрофическое событие, и непрерывная взаимосвязь движения с литературой и искусством. Что касается первого парадокса, несмотря на заявленную цель избавить Китай от «четырех пережитков» («старые обычаи, старая культура, старые привычки и старое мышление»), многие старые культурные формы выражения сохранились, пусть и в искаженных или замаскированных проявлениях. Что касается второго парадокса, полномасштабный запуск движения был предсказан пропагандистской войной, которую государство начало против исторической драмы, изображавшей чиновника династии Мин (1368–1644) и написанной историком эпохи Мин. Следует также отметить, что «Восемь революционных образцовых спектаклей пекинской оперы», созданные в этот период, вплелись в повседневную жизнь миллионов китайцев и в очень большой степени остаются частью современной популярной культуры.
Действительно, Культурная революция началась как плохое упражнение в герменевтике в форме яростной атаки, организованной одним из «Банды четырех» и поддержанной Мао, на «Селение трех семей» – группу из трех писателей, писавших заметки в журнал, управляемый Пекинским комитетом Коммунистической партии. Атака вынудила одного из писателей совершить самоубийство и распространила общенациональную паранойю в отношении скрытых смыслов, прячущихся между строк. Люди узнали, что то, что они говорят или пишут, может вынести им приговор, что друг или сосед может произвести хитроумную интерпретацию, а их собственный супруг или ребенок – превратиться в осведомителя. Так называемая «тюрьма слов» восходит к первому подобному случаю в истории Китая. Это случилось в XI веке, когда поэт, писатель и государственный деятель Су Ши был брошен в тюрьму за свои стихи, а обвинение строилось вокруг пристального анализа его текстов. Но в XX веке мания интерпретации перекинулась с известных членов научной элиты на обычных граждан.
Разрушительная сила слов проявлялась в «дацзыбао» – настенных плакатах, написанных от руки крупными китайскими иероглифами. Эти плакаты разоблачали предполагаемых контрреволюционеров, а ими могли оказаться все: попавший под чистку председатель Народной Республики (то есть Лю Шаоци), управляющий завода, коллега, товарищ или сосед через два дома дальше по улице. В своем курсе по Культурной революции я всегда показываю студентам фотографию 1960-х годов, где люди карабкаются по лестнице, чтобы наклеить плакаты, и спрашиваю, замечают ли они что-нибудь странное. Обычно студентам требуется некоторое время, чтобы понять, что никто не мог прочесть большую часть плакатов, так как они висели на уровне третьего этажа зданий, а размер иероглифов был недостаточно большим, чтобы кто-либо мог их прочесть.
Но содержание вряд ли имело значение. Плакаты были нужны, чтобы создать атмосферу угнетающей визуальной тяжести и насилия. Людей окружали по-звериному грубые слова, некуда было бежать и негде спастись. Мой дед по матери был «старым революционером», который сбежал от своей зажиточной семьи – родителей, молодой жены и двоих детей, – чтобы присоединиться к коммунистам и сражаться в Японо- китайской войне. Его действия привели к смерти всей его семьи в руках местного ополчения, и наложница его отца и моя мать были единственными выжившими в резне. В ходе Культурной революции он подвергся осуждению на одном из так называемых «сеансов борьбы» и, не в силах выдержать словесную расправу, умер от сердечного приступа в 49 лет.
Вместо того чтобы рассматривать Культурную революцию как чисто политическое движение, как маневры Мао по удержанию личной власти или проявление идеологической борьбы среди коммунистических лидеров, я хотела прочесть курс, исследующий культурные последствия Культурной революции. Что значило начать массовое движение с литературной критики? Как могло искусство стать жестоким, а насилие – обратиться в изысканное искусство? Культурная революция обещала, как гласил популярный лозунг, стать «революцией, затрагивающей душу». Так и случилось. Но как, какими средствами и с какими последствиями для «затронутой» души – вот вопросы, которые необходимо задать. Средства, которыми движение было воплощено в жизнь, многое говорят нам о культуре и обществе, которые оно намеревалось менять.
Многие пережившие Культурную революцию приняли решение написать мемуары, чтобы примириться со своим травматическим опытом и найти ему объяснение. Как лично написанные мемуары, так и устные рассказы, собранные интервьюерами и исследователями, – бесценные источники, способные помочь в понимании движения, но они также способны вызвать еще больше вопросов о связи памяти, особенно травматической, и истории. Память подвержена наслоениям. Прошлое не зафиксировано, а постоянно меняется, всегда определяясь настоящим состоянием человека, уже интегрировавшего прошлое в свое существование и вспоминающего о нем при категорически разных обстоятельствах. Таким образом, попытки понять прошлое невозможно отделить от попыток понять человека, вспоминающего впоследствии это прошлое. Память также опосредованно передается через письмо, управляемое собственными риторическими традициями, стратегиями и средствами. Литературная традиция вмешивается в способ выражения памяти, язык – не прозрачный медиум в написании истории и сам должен быть объектом критического исследования.
Подход к Культурной революции «снизу вверх» – начиная с перспектив отдельных людей – позволяет увидеть движение «вблизи и лично», во многом именно так, как оно происходило в действительности, ибо Культурная революция была массовым движением, в котором в разной степени участвовало множество китайцев – рабочие, крестьяне, уборщики городских улиц, а не только высшие коммунистические лидеры или члены интеллигенции, представляющей собой современное воплощение ученой элиты императорского Китая. Много внимания уделено политической идеологии, мотивировавшей движение, или писателям, художникам и интеллектуалам, оказавшимся втянутым в него. Такое внимание, несомненно, оправданно, но это не все.
Культурную революцию можно описать как раздробленное и фрагментированное на регионы и индивидуумов движение. Не было какой-то одной «Культурной революции», поскольку каждый китаец, в каждом городе и селе по всей стране, был вовлечен в нее уникальным, индивидуальным образом. Тем не менее движение было вплетено в ткань повседневной жизни обычных людей через общие мультимедийные события: голоса новых
дикторов из радиоприемников и громкоговорителей, портреты Мао и яркие плакаты на стенах, газеты и журналы, песни и арии Пекинской оперы, проигрываемые раз за разом и сопровождаемые лозунгами, «Цитатник Председателя Мао» в красной обложке и заученные наизусть пассажи его учения.
Один студент с моего курса, проводя архивные исследования, случайно нашел фотографию давно потерянных друзей семьи в некаталогизированных и немаркированных коробках, купленных каким-то библиотекарем в 1980-е годы, в Йенчинской библиотеке Гарварда; там же были и другие материалы, рассказывавшие о Культурной революции. Многие китайские студенты, учившиеся у меня, говорили, что их родители или бабушки и дедушки серьезно пострадали в Культурной революции, но неохотно говорили о ней, так как боялись, что их дети или внуки, растущие в совершенно другом окружении и говорящие на другом языке, как с лингвистической, так и с культурной точки зрения, не поймут их. Работая над проектами, подразумевавшими опрос членов семьи, эти студенты чувствовали, что курс о Культурной революции помогает им лучше узнать собственную семейную историю и упрочить связь с родителями, бабушками и дедушками. Для их однокурсников не из Китая это был вдохновляющий опыт, поскольку они наблюдали, как воспоминания о Культурной революции продолжали существовать в жизни реальных людей – это нельзя
просто вычитать из книг и статей. Эти личные воспоминания, собранные вместе, образуют мозаику памяти, выводящую на свет все больше деталей масштабного исторического события.
Это было десятилетие, которое людям всех возрастов невозможно забыть, по различным причинам. Начав с личного воспоминания о китайских стихах в классическом стиле на клочках бумаги, я хочу закончить статью четверостишием на английском языке, которое написал поэт из Айовы Пол Энгл, муж знаменитой китайско-американской писательницы Не Хуалин, основавший вместе с ней Международную программу писательства в
Айова-Сити. По словам Не, это и многие другие стихотворения были «созданы в обрывках свободного времени» во время путешествия Энгла по материковому Китаю в 1980 году.
Моя рука подобрала камень,
Я услышал голос внутри,
Кричавший: «Оставьте меня в покое,
Я пришел сюда спрятаться».
Стихотворение называется «Культурная революция». Оно напоминает о непостижимой и вездесущей природе «прошлого». Мы должны научиться наклоняться и прислушиваться в нужном месте – к явлениям и предметам, которые как будто бы вовсе не содержат внутренней жизни – и понять, что существует множество путей, подходов и методов, чтобы проникнуть внутрь
Советских граждан,которые работали в Китае,открыто избивали и унижали. Радикалы были готовы даже взять штурмом посольство СССР в Пекине,но тут на дыбы встала уже китайская армия, которая прекрасно понимала,что это будет повод к войне,который Китай физически выиграть не сможет.
25 января 1967 года группа китайских студентов, возвращавшихся из Франции, устроила небольшой митинг в Москве у мавзолея Ленина. В течение 40 минут активисты демонстрировали цитатник Мао Цзэдуна и выкрикивали его изречения.Несмотря на просьбы милиции прекратить импровизированный митинг, китайцы продолжали демонстрацию и мешали обычным людям, отмечает советский дипломат Валерий Грешных, который поделился с «Газетой.Ru» воспоминаниями о самых «жарких» днях работы советского посольства в разгар культурной революции.
«На просьбы милиционеров не мешать людям, китайские студенты затеяли драку. Прибывшие сотрудники МВД оттеснили китайцев — причем никого из нарушителей задерживать не стали. Однако на следующей день их встречали в Пекине как героев борьбы с советским ревизионизмом», — отметил Грешных, который в то время отвечал за изучение движения хунвейбинов в посольстве.
На следующий день, 26 января, тысячи людей потянулись к посольству СССР, чтобы выразить протест в связи с «избиением» китайских студентов на Красной площади. Валерий Грешных называет эту дату днем начала блокады советского диппредставительства.
Валерий Грешных уверен: никакого избиения китайских студентов не было. Впоследствии этого не смогли доказать даже представители третьего штаба хунвейбинов, которые и выступили основными инициаторами многотысячных демонстраций у советского посольства.
«Начали подъезжать грузовики с булыжниками и кусками кирпичей. Затем люди били окна. Градус антисоветской истерии зашкаливал»,
— рассказал Грешных. Среди всего прочего, хунвейбины озвучивали лозунги с угрозами «повесить Брежнева» и «зажарить в кипящем масле Косыгина», вспоминает Грешных и в то же время обращает внимание: эти действия не были самодеятельностью; все было организованно на высшем уровне.
В июле 1967 произошел т.н. "уханький инциндент", когда армейские подразделения дали бой "китайским правосекам".
...командующий Уханьского военного округа генерал Чэнь Цзайдао, посланный на усмирение «контрреволюционных группировок» в город Ухань, расправился там как с партийными активистами, так и с вышедшими из-под контроля хунвэйбинами, арестовав при этом Се Фучжи и Ван Ли. Только после того как в Ухань были направлены три пехотные дивизий и другие воинские подразделения, Чэнь Цзайдао сдался без боя. После возвращения из Уханя в Пекин, Се Фучжи организовал поставки оружия привилегированным отрядам хунвейбинов, в том числе поставку 500 винтовок отряду хунвейбинов Пекинского педагогического университет
Разумеется, и эта акция неповиновения была пресечена Мао. Все, что было за союз с СССР, безжалостно выкорчевывалось и уничтожалось.
Обратите внимание,что в статье,которую я цитирую,этого нет. Вместо обсуждения внутри-и внешнеполитических деталей этого тектонического сдвига,последствия которого разбираем до сих пор, только сожаления о "утраченной культуре".
Я родилась во второй половине Великой пролетарской культурной революции, политического движения, запущенного Председателем Мао Цзэдуном в 1966 году и впоследствии всегда именуемого «великой катастрофой длиной в десять лет», причинившей множество физических и психологических страданий по всему Китаю. Те крохи, которые я помню о ней, – проблески в черно-белых тонах или, если выражаться точнее, в бесцветных образах сна, кроме вездесущего розового изображения Председателя Мао на стене. Один такой проблеск содержит маленькие скомканные листки с нацарапанными на них стихами в классическом стиле, которые мой отец переписал и принес с площади Тяньаньмэнь весной 1976 года. Мне еще
не исполнилось и пяти лет, я только начала учиться читать и слабо представляла, что такое стихи. Запечатлеться в моей памяти им помогла атмосфера высшей секретности, в которой отец показал их матери, приглушенные голоса родителей и тревожное предупреждение мне и брату, чтобы мы никому ничего о них не говорили.
Лишь многие годы спустя я узнала, что это были за стихи: стихи скорби, стихи протеста. Их сочиняли, развешивали, читали вслух и переписывали сотни тысяч людей, собиравшихся на площади Тяньаньмэнь в марте и начале апреля 1976 года; они пришли, чтобы участвовать в народной демонстрации, оплакивавшей недавнюю смерть премьер-министра Чжоу Эньлая и протестовавшей против правительства, особенно против супруги Мао – Цзян Цин и ее союзников, которые впоследствии, после своего падения, стали известны как «Банда четырех». Пятого апреля полиция, солдаты, Народно-освободительная армия и ополчение с дубинками и резиновыми пулями выгнали с площади тысячи демонстрантов. Аресты начались немедленно и продолжились в ближайшие месяцы после инцидента, который правительство назвало «контрреволюционным». Мао умер, «Банда четырех» встретила свой конец позже в тот же год, а многие стихи с демонстрации в итоге были собраны в том, озаглавленный «Избранная поэзия Тяньаньмэнь» и опубликованный в 1978 году. Когда я читала стихи в нем, слова на печатных страницах выглядели отстраненными и незнакомыми, но они вызывали в памяти беглые строчки на мятых листках и перешептывания за закрытыми дверями. Слова и опасность тесно связаны. Еще я научилась ценить тот завораживающий факт, что большинство стихов было написано в классическом стиле, некоторые из них представляли собой цы – песенную лирику, написанную размером многовековой давности.
Хотя я медиевист, с 2001 года я веду курс «Искусство и насилие в Культурной революции». В попытке периодизации Китая XX века сочетаются преемственность и разрыв. Императорское прошлое Китая одновременно может служить и истоком, созвучным национальной идентичности современного Китая, и фоном, протестом против которого стал современный Китай. Однако в Культурной революции меня всегда завораживали два неразлучных парадокса в ее основе: (1) стремление этого движения разрушить прошлое и создать новое общество, хотя оно само глубоко коренилось в прошлом, (2) насилие, сопровождавшее столь катастрофическое событие, и непрерывная взаимосвязь движения с литературой и искусством. Что касается первого парадокса, несмотря на заявленную цель избавить Китай от «четырех пережитков» («старые обычаи, старая культура, старые привычки и старое мышление»), многие старые культурные формы выражения сохранились, пусть и в искаженных или замаскированных проявлениях. Что касается второго парадокса, полномасштабный запуск движения был предсказан пропагандистской войной, которую государство начало против исторической драмы, изображавшей чиновника династии Мин (1368–1644) и написанной историком эпохи Мин. Следует также отметить, что «Восемь революционных образцовых спектаклей пекинской оперы», созданные в этот период, вплелись в повседневную жизнь миллионов китайцев и в очень большой степени остаются частью современной популярной культуры.
Действительно, Культурная революция началась как плохое упражнение в герменевтике в форме яростной атаки, организованной одним из «Банды четырех» и поддержанной Мао, на «Селение трех семей» – группу из трех писателей, писавших заметки в журнал, управляемый Пекинским комитетом Коммунистической партии. Атака вынудила одного из писателей совершить самоубийство и распространила общенациональную паранойю в отношении скрытых смыслов, прячущихся между строк. Люди узнали, что то, что они говорят или пишут, может вынести им приговор, что друг или сосед может произвести хитроумную интерпретацию, а их собственный супруг или ребенок – превратиться в осведомителя. Так называемая «тюрьма слов» восходит к первому подобному случаю в истории Китая. Это случилось в XI веке, когда поэт, писатель и государственный деятель Су Ши был брошен в тюрьму за свои стихи, а обвинение строилось вокруг пристального анализа его текстов. Но в XX веке мания интерпретации перекинулась с известных членов научной элиты на обычных граждан.
Разрушительная сила слов проявлялась в «дацзыбао» – настенных плакатах, написанных от руки крупными китайскими иероглифами. Эти плакаты разоблачали предполагаемых контрреволюционеров, а ими могли оказаться все: попавший под чистку председатель Народной Республики (то есть Лю Шаоци), управляющий завода, коллега, товарищ или сосед через два дома дальше по улице. В своем курсе по Культурной революции я всегда показываю студентам фотографию 1960-х годов, где люди карабкаются по лестнице, чтобы наклеить плакаты, и спрашиваю, замечают ли они что-нибудь странное. Обычно студентам требуется некоторое время, чтобы понять, что никто не мог прочесть большую часть плакатов, так как они висели на уровне третьего этажа зданий, а размер иероглифов был недостаточно большим, чтобы кто-либо мог их прочесть.
Но содержание вряд ли имело значение. Плакаты были нужны, чтобы создать атмосферу угнетающей визуальной тяжести и насилия. Людей окружали по-звериному грубые слова, некуда было бежать и негде спастись. Мой дед по матери был «старым революционером», который сбежал от своей зажиточной семьи – родителей, молодой жены и двоих детей, – чтобы присоединиться к коммунистам и сражаться в Японо- китайской войне. Его действия привели к смерти всей его семьи в руках местного ополчения, и наложница его отца и моя мать были единственными выжившими в резне. В ходе Культурной революции он подвергся осуждению на одном из так называемых «сеансов борьбы» и, не в силах выдержать словесную расправу, умер от сердечного приступа в 49 лет.
Вместо того чтобы рассматривать Культурную революцию как чисто политическое движение, как маневры Мао по удержанию личной власти или проявление идеологической борьбы среди коммунистических лидеров, я хотела прочесть курс, исследующий культурные последствия Культурной революции. Что значило начать массовое движение с литературной критики? Как могло искусство стать жестоким, а насилие – обратиться в изысканное искусство? Культурная революция обещала, как гласил популярный лозунг, стать «революцией, затрагивающей душу». Так и случилось. Но как, какими средствами и с какими последствиями для «затронутой» души – вот вопросы, которые необходимо задать. Средства, которыми движение было воплощено в жизнь, многое говорят нам о культуре и обществе, которые оно намеревалось менять.
Многие пережившие Культурную революцию приняли решение написать мемуары, чтобы примириться со своим травматическим опытом и найти ему объяснение. Как лично написанные мемуары, так и устные рассказы, собранные интервьюерами и исследователями, – бесценные источники, способные помочь в понимании движения, но они также способны вызвать еще больше вопросов о связи памяти, особенно травматической, и истории. Память подвержена наслоениям. Прошлое не зафиксировано, а постоянно меняется, всегда определяясь настоящим состоянием человека, уже интегрировавшего прошлое в свое существование и вспоминающего о нем при категорически разных обстоятельствах. Таким образом, попытки понять прошлое невозможно отделить от попыток понять человека, вспоминающего впоследствии это прошлое. Память также опосредованно передается через письмо, управляемое собственными риторическими традициями, стратегиями и средствами. Литературная традиция вмешивается в способ выражения памяти, язык – не прозрачный медиум в написании истории и сам должен быть объектом критического исследования.
Подход к Культурной революции «снизу вверх» – начиная с перспектив отдельных людей – позволяет увидеть движение «вблизи и лично», во многом именно так, как оно происходило в действительности, ибо Культурная революция была массовым движением, в котором в разной степени участвовало множество китайцев – рабочие, крестьяне, уборщики городских улиц, а не только высшие коммунистические лидеры или члены интеллигенции, представляющей собой современное воплощение ученой элиты императорского Китая. Много внимания уделено политической идеологии, мотивировавшей движение, или писателям, художникам и интеллектуалам, оказавшимся втянутым в него. Такое внимание, несомненно, оправданно, но это не все.
Культурную революцию можно описать как раздробленное и фрагментированное на регионы и индивидуумов движение. Не было какой-то одной «Культурной революции», поскольку каждый китаец, в каждом городе и селе по всей стране, был вовлечен в нее уникальным, индивидуальным образом. Тем не менее движение было вплетено в ткань повседневной жизни обычных людей через общие мультимедийные события: голоса новых
дикторов из радиоприемников и громкоговорителей, портреты Мао и яркие плакаты на стенах, газеты и журналы, песни и арии Пекинской оперы, проигрываемые раз за разом и сопровождаемые лозунгами, «Цитатник Председателя Мао» в красной обложке и заученные наизусть пассажи его учения.
Один студент с моего курса, проводя архивные исследования, случайно нашел фотографию давно потерянных друзей семьи в некаталогизированных и немаркированных коробках, купленных каким-то библиотекарем в 1980-е годы, в Йенчинской библиотеке Гарварда; там же были и другие материалы, рассказывавшие о Культурной революции. Многие китайские студенты, учившиеся у меня, говорили, что их родители или бабушки и дедушки серьезно пострадали в Культурной революции, но неохотно говорили о ней, так как боялись, что их дети или внуки, растущие в совершенно другом окружении и говорящие на другом языке, как с лингвистической, так и с культурной точки зрения, не поймут их. Работая над проектами, подразумевавшими опрос членов семьи, эти студенты чувствовали, что курс о Культурной революции помогает им лучше узнать собственную семейную историю и упрочить связь с родителями, бабушками и дедушками. Для их однокурсников не из Китая это был вдохновляющий опыт, поскольку они наблюдали, как воспоминания о Культурной революции продолжали существовать в жизни реальных людей – это нельзя
просто вычитать из книг и статей. Эти личные воспоминания, собранные вместе, образуют мозаику памяти, выводящую на свет все больше деталей масштабного исторического события.
Это было десятилетие, которое людям всех возрастов невозможно забыть, по различным причинам. Начав с личного воспоминания о китайских стихах в классическом стиле на клочках бумаги, я хочу закончить статью четверостишием на английском языке, которое написал поэт из Айовы Пол Энгл, муж знаменитой китайско-американской писательницы Не Хуалин, основавший вместе с ней Международную программу писательства в
Айова-Сити. По словам Не, это и многие другие стихотворения были «созданы в обрывках свободного времени» во время путешествия Энгла по материковому Китаю в 1980 году.
Моя рука подобрала камень,
Я услышал голос внутри,
Кричавший: «Оставьте меня в покое,
Я пришел сюда спрятаться».
Стихотворение называется «Культурная революция». Оно напоминает о непостижимой и вездесущей природе «прошлого». Мы должны научиться наклоняться и прислушиваться в нужном месте – к явлениям и предметам, которые как будто бы вовсе не содержат внутренней жизни – и понять, что существует множество путей, подходов и методов, чтобы проникнуть внутрь