М.Головлев. "СВО. Глава 5. О мотивации"
Продолжение.Начало тут.
Нужно признать, что целый ряд подходов в подготовке Российской армии накануне СВО стали походить на худшие практики системы просвещения.
Ведь нередко современная подготовка школьников направлена на сдачу ЕГЭ и строится вокруг этого, приобретая характер ритуализированных тренировок. По этой причине «сто-бальник» не становится потом нобелевским лауреатом. Потому что гарантированный набор знаний и навыков не делает сам по себе ребенка ученым или общественным лидером ввиду не-задействования воображения, развития нетривиальных навыков, конкуренции и взаимосвязи с реальными процессами.
Так и подготовка Российской армии оказалась привязана к «армейскому ЕГЭ» — парадам, ритуалам, учениям. Что само по себе неплохо, так как создает систему. Но недельные учения и применяемые при этом хитрости не готовят к войне, тем более затяжной, а реальные алгоритмы такой подготовки намного менее зрелищны и неочевидны для докладов.
Теперь реальный бой в ходе СВО восполняет эти пробелы, но большой ценой. При этом поиск виноватых часто приводит к выводу, что вроде бы бездельников-то и нет. В условиях организационной беспомощности все заняты делом. Или его имитацией. Нередко селекция, приведшая к занимаемым должностям, подобные качества развивает в числе немногих универсальных. Но КПД этой деловитой вовлеченности низок или отсутствует.
Вообще военные проблемы — калька с проблем гражданских. Весь вопрос в цене. Так же как те, кто рассуждает о цифровизации, постиндустриализации, новых укладах, осваивают бюджеты, программы и нацпроекты, часто далеки от реального производства, выжимающего из советского наследия реальный прибавочный продукт и массовую продукцию.
Так и военные чиновники (а они, зачастую, именно чиновники. лишь в форме и с ритуалами. Но у, к примеру, железнодорожников тоже форма и ритуалы), были далеки от добровольцев и наёмников ЧВК в реальных военных результатах на Донбассе, в Сирии, зачастую осваивая и докладывая не своё, имитируя и строя красочные фасады без содержания.
Такая схема работает до определённого уровня. Точка невозврата — война. Секретность при этом презентуется вынужденной мерой в условиях утечек, но на самом деле становится удобным инструментом сокрытия дыр и прорех.
И главный интегратор этого человеческого фактора — вопрос мотивации.
Рассмотрим СВО через призму её субъектов и их мотивации. Очевидно, что верхнеуровневые решения по СВО принимает Президент России.
Однако, что дальше? Есть три компонента: 1) Армия; 2) Спецслужбы; 3) Заинтересованный бизнес как с российской. так и с украинской, и в целом западной стороны.
Выделять отдельный политический блок нет никакой необходимости, так как он разделен между второй и третьей позициями, либо является рабочим механизмом реализации решений главы государства.
Теперь рассмотрим эти уровни через призму сфер и мотиваторов их присутствия. Для этого воспользуемся пирамидой Маслоу. Потребности социального, творческого характера, потребности в самовыражении реализовываются в бизнесе, а также становятся сферой деятельности спецслужб.
Армия тоже затрагивает вопросы самовыражения и безопасности. Но в момент главной её сферы — войны, главенствующая её доминанта — жизнь.
Солдат убивает по приказу и умирает по приказу.
Конечно, можно сказать, что в некоторых случаях в сфере смерти присутствуют и спецслужбы. Да. И даже бизнес иногда присутствует. Но лишь в экстремальном, тайном режиме, в отличие от военной ситуации, где смерть становится неперсонифицированной, часто негероической и массовой. Пора понять, что реально воюет мотивация.
Нужно осознать, что «деревянные солдаты Урфина Джюса» воюют плохо. Система материальных ценностей, наложенная на скелет беспрекословного административного подчинения, позволяет беспрекословно жить, но даёт сбои в вопросе беспрекословной смерти.
Следует в этой связи признать, что опыт СВО довольно ярко продемонстрировал ошибочность концепта «контрактной армии» в ходе широкомасштабных боевых действий.
Действительно, в чём суть контракта как формы коммерческого найма? В том, что гражданин, выбирая определенную сферу деятельности, останавливается на военной службе. Что же движет им в этой связи?
В комплексном социально-психологическом исследовании Киселева и Голова «Мотивация граждан, поступающих на военную службу по контракту в армию Российской Федерации» ещё в 2016 году прямо констатируется, что «анализ представленной мотивации поступления на контрактную службу позволяет выявить их некоторую ограниченность материальными рамками и недостаточность других стимулов, побуждающих к службе по контракту.
Это можно объяснить тем, что большая часть военнослужащих-контрактников пришла в Вооруженные Силы из сельской местности в связи с ростом безработицы, кризис привел к нестабильности в гражданской сфере деятельности. Именно это определяет их мотивацию, которая имеет хоть и несущественную, но устойчивую тенденцию к повышению её материальной составляющей'».
То есть ещё в 2016 году исследователи российской контрактной армии достаточно четко сигнализировали о её материальной ориентации и вынужденном, обусловленном сельской бедностью выборе.
Как писали авторы, «Следует отметить, что мотивы и военно-профессиональная ориентация находятся в тесной взаимосвязи. Однако если первая обусловливает конкретное действие (принятие решения, поступок), то вторая выступает в качестве направляющего элемента длительной перспективы (профессиональный и карьерный рост, социальное и материальное благополучие и др.), направленность и содержание которого может меняться в результате целенаправленного воспитательного взаимодействия офицера с подчиненным.
Нельзя не отметить, что в перечне направлений личностной военно-профессиональной ориентации контрактников ещё достаточно велика доля жизненных целей прагматичного плана. К ним прежде всего относится достижение материального и социального благополучия. Войсковая практика показывает, что такая односторонняя мотивация к службе по контракту и военно-профессиональная ориентация формируют низкий уровень удовлетворенности выбранной профессией, неготовность ограничивать себя, воспринимать жёсткие армейские требования, неуверенность в своём будущем и отсутствие твердых намерений продолжать профессиональную службу в армии, недоверчивое и скептическое отношение к своим командирам».
Авторы провели исследования мотивов и ожиданий службы солдат по контракту. В итоге выяснилось, что к ним относятся:
— хорошая возможность дохода;
— новый опыт, знания;
— хорошее сотрудничество, дух товарищества;
— интересные задачи, приключения, разнообразие;
— новые контакты, страны — познакомиться с новыми людьми;
— чтобы быть частью определенной группы (солдат).
Как мы видим, все ожидания находятся в парадигме обычной службы-работы и не слишком отличаются от среднестатистического госслужащего, работника предприятия или фирмы.
В мирное время такая ситуация не слишком заметна. Армия выполняет необходимые ритуальные действия, совершает учения, демонстрирует слаженность группового поведения.
Однако так же, как хороший или даже отличный спортсмен не способен одномоментно стать хорошим солдатом, так же и подобный коллектив не предполагает автоматической боеготовности.
В чём же проблема? Думается, она шире, чем чисто армейская плоскость и охватывает широкий пласт общественных ориентиров, макросоциальной системы ценностей, прагматичных и метафизических ориентиров элиты, которые она вольно и невольно экстраполирует в общество и, одновременно, сама является выжимкой этих ценностей.
В итоге коммерчески-ориентированные командиры оказываются неспособны зажечь сердце солдата готовностью к самопожертвованию, а волевой подбородок, лихой вид и четкий доклад не являются гарантированным признаком готовности к бою.
Здесь срабатывает афоризм, приписываемый Наполеону: «Я знаю многих, кто готов убивать ради денег, но не знаю никого, кто ради них готов был бы умереть».
Война требует абстрактной и массовой готовности к смерти и убийству.
По этой причине люди, находящиеся в разных сферах мотивации, ведут себя столь по-разному. Именно потому в 2014 году немногочисленные, но решительные отряды ополченцев захватывали на Донбассе объекты намного более многочисленных и вооруженных объектов полиции и местных спецслужб. Как, кстати, и сторонники Майдана в центре и на западе Украины.
В итоге контрактная Российская армия, судя по происходящему, оказалась небоеготовой к широкомасштабным военным действиям в условиях риска авиаударов, артиллерийских и ракетных поражений дальнего действия, не позволяющих предположить, что такой смертельный риск лишь на непосредственной передовой.
Стоит признать, что важным предохранителем, спасшим армию от тотального краха, стали различные добровольческие формирования, которые как раз были в большей степени мотивированы идеей, нежели материальным фактором, хоть и присутствовавшим, но не главенствующим.
Так в армии появились БАРСы — боевые армейские резервы, представляющие собой добровольческие батальоны, оформляемые через системы военкоматов, атакже добровольческие диверсионно-разведывательные отряды, в теории, предназначенные для партизанской работы, но на практике превратившиеся в штурмовые группы, казачьи формирования и добровольческие подразделения различных так называемых «ЧВК».
Ну и конечно, значительную роль здесь сыграли «корпуса народной милиции» Луганска и Донецка, несмотря на широкий пласт типичных проблем, оказавшиеся значительно более боеготовыми, чем большинство российских армейских частей именно по причине мотивации жителей Донбасса на осознанную борьбу с врагом. Ведь и они, по сути, в своей основе тоже являлись добровольческими подразделениями, потому что в ЛДНР отсутствовала срочная служба. В дальнейшем они также были усилены местными мобилизованными.
При этом даже на примере БАРСов (эти батальоны Минобороны России стало набирать с момента завершения первого этапа операции, когда стало понятно, что из кинжально-точечной операция растягивается в широкий фронт), можно судить о том, насколько мотивация влияет на боевую эффективность. Собранные, к примеру. Союзом добровольцев Донбасса из числа ветеранов донбасской кампании БАРСы номер 13, 20, 23 показали высочайший уровень сопротивления и наступательного потенциала.
Например, БАРС-13 «Рюрик» (он же «Русский легион») смог удержать ситуацию под Красным Лиманом и не допустить катастрофического, сродни Изюмско-харьковскому, обрушения фронта. Другой же батальон (он же «батальон Транснефти») оказался фактически небоеготовым.
Изначально слабая мотивационная составляющая значительного сегмента Российской армии привела к тому, что с момента объявления СВО армию покинули многие из тех, кто службу считал промыслом, видом заработка.
И это был не худший вариант. Потому что худшим стало массовое явление так называемых «пятисотых», то есть лиц, оставляющих подразделения уже на поле боя или перед выходом в бой. Именно этим можно объяснить множество сорванных наступлений, незапланированных отступлений, лжи в докладах.
Вплоть до сентября 2022 года, когда законодатель ввел уголовную ответственность за дезертирство, фактически синхронизировав её со СВО, никакой реальной ответственности за подобные действия не было. В самом деле — официально война не объявлена, а об участии в СВО «я присяги не давал».
И здесь речь не об ответственности.
Привычка работать с населением в режиме «электоральной мобилизации», когда под нужное событие (выборы, референдумы и пр.) население прокачивается методами социальной инженерии, оказалась экстраполирована и на армию. В итоге возникла ситуация, когда разовый поход на тренировку дает спортсмену ложное чувство появившейся силы. Однако даже олимпийские чемпионы продолжают тренировки, причём делают это регулярно и упорно.
Если же государство хочет, чтобы особая каста была готова умирать и убивать по приказу, то её методы работы должны выходить далеко за удовлетворение материальных потребностей и социальной защищенности.
Эту прописную истину политруки Российской армии забыли начисто, за что и поплатились.
Клаузевиц: «Между тем, как это широко установлено опытом, материальные потери вооруженных сил в течение самого боя редко представляют существенную разницу у победителя и у побежденного, часто даже никакой; порой является даже обратная картина: самые чувствительные потери побежденный несет лишь с началом отхода, и как раз этих потерь не несет наряду с ним победитель.
Слабые остатки потрясенных батальонов будут дорублены кавалерией, утомленные отстанут, подбитые орудия и зарядные ящики останутся на месте, другие не могут быть достаточно быстро увезены по испорченным дорогам и будут захвачены преследующей конницей; ночью отдельные колонны собьются с дороги и попадут без сопротивления в руки неприятеля; таким образом, победа принимает реальную форму уже после того, как она решена. В этом заключалось бы противоречие, если бы оно не разрешалось следующим образом.
Вооруженные силы обеих сторон несут во время боя не одни лишь физические потери; войска подвергаются и моральным — потрясению, надлому и уничтожению. При разрешении вопроса, можно ли продолжать бой или нет, приходится считаться не с одними потерями в людях, лошадях и орудиях, но и с утратой порядка, мужества, доверия, сплоченности и внутренней связи. В таком случае решают главным образом моральные силы; эти же силы исключительно решают вопрос во всех тех случаях, когда потери победителя одинаковы с потерями побежденного.
Сверх того, надо иметь в виду, что в течение боя трудно оценить соотношение физических потерь обеих сторон, но этой трудности не существует для оценки соотношения потерь моральных. Показателями этого соотношения служат, главным образом, два явления. Первое — это потеря пространства, на котором идет бой, второе — перевес в резервах.
...Чтобы обратить внимание читателя на особое значение этой стороны победы, мы напомним хотя бы сражение при Сооре, трофеи которого были незначительны (несколько тысяч пленных и 20 пушек) и где Фридрих Великий тем лишь подчеркнул свою победу, что ещё пять дней оставался на поле сражения, хотя его отступление в Силезию уже было решено и вполне соответствовало общей обстановке. Он предполагал, что моральный вес этой победы приблизит его к миру, как он сам говорил об этом; но понадобилось ещё несколько успехов — при Католиш-Геннерсдорфе, в Лузации и сражение при Кессельдорфе, — раньше, чем мир был заключен; всё же никоим образом нельзя утверждать, что моральное действие сражения при Сооре равнялось нулю"
Нужно признать, что целый ряд подходов в подготовке Российской армии накануне СВО стали походить на худшие практики системы просвещения.
Ведь нередко современная подготовка школьников направлена на сдачу ЕГЭ и строится вокруг этого, приобретая характер ритуализированных тренировок. По этой причине «сто-бальник» не становится потом нобелевским лауреатом. Потому что гарантированный набор знаний и навыков не делает сам по себе ребенка ученым или общественным лидером ввиду не-задействования воображения, развития нетривиальных навыков, конкуренции и взаимосвязи с реальными процессами.
Так и подготовка Российской армии оказалась привязана к «армейскому ЕГЭ» — парадам, ритуалам, учениям. Что само по себе неплохо, так как создает систему. Но недельные учения и применяемые при этом хитрости не готовят к войне, тем более затяжной, а реальные алгоритмы такой подготовки намного менее зрелищны и неочевидны для докладов.
Теперь реальный бой в ходе СВО восполняет эти пробелы, но большой ценой. При этом поиск виноватых часто приводит к выводу, что вроде бы бездельников-то и нет. В условиях организационной беспомощности все заняты делом. Или его имитацией. Нередко селекция, приведшая к занимаемым должностям, подобные качества развивает в числе немногих универсальных. Но КПД этой деловитой вовлеченности низок или отсутствует.
Вообще военные проблемы — калька с проблем гражданских. Весь вопрос в цене. Так же как те, кто рассуждает о цифровизации, постиндустриализации, новых укладах, осваивают бюджеты, программы и нацпроекты, часто далеки от реального производства, выжимающего из советского наследия реальный прибавочный продукт и массовую продукцию.
Так и военные чиновники (а они, зачастую, именно чиновники. лишь в форме и с ритуалами. Но у, к примеру, железнодорожников тоже форма и ритуалы), были далеки от добровольцев и наёмников ЧВК в реальных военных результатах на Донбассе, в Сирии, зачастую осваивая и докладывая не своё, имитируя и строя красочные фасады без содержания.
Такая схема работает до определённого уровня. Точка невозврата — война. Секретность при этом презентуется вынужденной мерой в условиях утечек, но на самом деле становится удобным инструментом сокрытия дыр и прорех.
И главный интегратор этого человеческого фактора — вопрос мотивации.
Рассмотрим СВО через призму её субъектов и их мотивации. Очевидно, что верхнеуровневые решения по СВО принимает Президент России.
Однако, что дальше? Есть три компонента: 1) Армия; 2) Спецслужбы; 3) Заинтересованный бизнес как с российской. так и с украинской, и в целом западной стороны.
Выделять отдельный политический блок нет никакой необходимости, так как он разделен между второй и третьей позициями, либо является рабочим механизмом реализации решений главы государства.
Теперь рассмотрим эти уровни через призму сфер и мотиваторов их присутствия. Для этого воспользуемся пирамидой Маслоу. Потребности социального, творческого характера, потребности в самовыражении реализовываются в бизнесе, а также становятся сферой деятельности спецслужб.
Армия тоже затрагивает вопросы самовыражения и безопасности. Но в момент главной её сферы — войны, главенствующая её доминанта — жизнь.
Солдат убивает по приказу и умирает по приказу.
Конечно, можно сказать, что в некоторых случаях в сфере смерти присутствуют и спецслужбы. Да. И даже бизнес иногда присутствует. Но лишь в экстремальном, тайном режиме, в отличие от военной ситуации, где смерть становится неперсонифицированной, часто негероической и массовой. Пора понять, что реально воюет мотивация.
Нужно осознать, что «деревянные солдаты Урфина Джюса» воюют плохо. Система материальных ценностей, наложенная на скелет беспрекословного административного подчинения, позволяет беспрекословно жить, но даёт сбои в вопросе беспрекословной смерти.
Следует в этой связи признать, что опыт СВО довольно ярко продемонстрировал ошибочность концепта «контрактной армии» в ходе широкомасштабных боевых действий.
Действительно, в чём суть контракта как формы коммерческого найма? В том, что гражданин, выбирая определенную сферу деятельности, останавливается на военной службе. Что же движет им в этой связи?
В комплексном социально-психологическом исследовании Киселева и Голова «Мотивация граждан, поступающих на военную службу по контракту в армию Российской Федерации» ещё в 2016 году прямо констатируется, что «анализ представленной мотивации поступления на контрактную службу позволяет выявить их некоторую ограниченность материальными рамками и недостаточность других стимулов, побуждающих к службе по контракту.
Это можно объяснить тем, что большая часть военнослужащих-контрактников пришла в Вооруженные Силы из сельской местности в связи с ростом безработицы, кризис привел к нестабильности в гражданской сфере деятельности. Именно это определяет их мотивацию, которая имеет хоть и несущественную, но устойчивую тенденцию к повышению её материальной составляющей'».
То есть ещё в 2016 году исследователи российской контрактной армии достаточно четко сигнализировали о её материальной ориентации и вынужденном, обусловленном сельской бедностью выборе.
Как писали авторы, «Следует отметить, что мотивы и военно-профессиональная ориентация находятся в тесной взаимосвязи. Однако если первая обусловливает конкретное действие (принятие решения, поступок), то вторая выступает в качестве направляющего элемента длительной перспективы (профессиональный и карьерный рост, социальное и материальное благополучие и др.), направленность и содержание которого может меняться в результате целенаправленного воспитательного взаимодействия офицера с подчиненным.
Нельзя не отметить, что в перечне направлений личностной военно-профессиональной ориентации контрактников ещё достаточно велика доля жизненных целей прагматичного плана. К ним прежде всего относится достижение материального и социального благополучия. Войсковая практика показывает, что такая односторонняя мотивация к службе по контракту и военно-профессиональная ориентация формируют низкий уровень удовлетворенности выбранной профессией, неготовность ограничивать себя, воспринимать жёсткие армейские требования, неуверенность в своём будущем и отсутствие твердых намерений продолжать профессиональную службу в армии, недоверчивое и скептическое отношение к своим командирам».
Авторы провели исследования мотивов и ожиданий службы солдат по контракту. В итоге выяснилось, что к ним относятся:
— хорошая возможность дохода;
— новый опыт, знания;
— хорошее сотрудничество, дух товарищества;
— интересные задачи, приключения, разнообразие;
— новые контакты, страны — познакомиться с новыми людьми;
— чтобы быть частью определенной группы (солдат).
Как мы видим, все ожидания находятся в парадигме обычной службы-работы и не слишком отличаются от среднестатистического госслужащего, работника предприятия или фирмы.
В мирное время такая ситуация не слишком заметна. Армия выполняет необходимые ритуальные действия, совершает учения, демонстрирует слаженность группового поведения.
Однако так же, как хороший или даже отличный спортсмен не способен одномоментно стать хорошим солдатом, так же и подобный коллектив не предполагает автоматической боеготовности.
В чём же проблема? Думается, она шире, чем чисто армейская плоскость и охватывает широкий пласт общественных ориентиров, макросоциальной системы ценностей, прагматичных и метафизических ориентиров элиты, которые она вольно и невольно экстраполирует в общество и, одновременно, сама является выжимкой этих ценностей.
В итоге коммерчески-ориентированные командиры оказываются неспособны зажечь сердце солдата готовностью к самопожертвованию, а волевой подбородок, лихой вид и четкий доклад не являются гарантированным признаком готовности к бою.
Здесь срабатывает афоризм, приписываемый Наполеону: «Я знаю многих, кто готов убивать ради денег, но не знаю никого, кто ради них готов был бы умереть».
Война требует абстрактной и массовой готовности к смерти и убийству.
По этой причине люди, находящиеся в разных сферах мотивации, ведут себя столь по-разному. Именно потому в 2014 году немногочисленные, но решительные отряды ополченцев захватывали на Донбассе объекты намного более многочисленных и вооруженных объектов полиции и местных спецслужб. Как, кстати, и сторонники Майдана в центре и на западе Украины.
В итоге контрактная Российская армия, судя по происходящему, оказалась небоеготовой к широкомасштабным военным действиям в условиях риска авиаударов, артиллерийских и ракетных поражений дальнего действия, не позволяющих предположить, что такой смертельный риск лишь на непосредственной передовой.
Стоит признать, что важным предохранителем, спасшим армию от тотального краха, стали различные добровольческие формирования, которые как раз были в большей степени мотивированы идеей, нежели материальным фактором, хоть и присутствовавшим, но не главенствующим.
Так в армии появились БАРСы — боевые армейские резервы, представляющие собой добровольческие батальоны, оформляемые через системы военкоматов, атакже добровольческие диверсионно-разведывательные отряды, в теории, предназначенные для партизанской работы, но на практике превратившиеся в штурмовые группы, казачьи формирования и добровольческие подразделения различных так называемых «ЧВК».
Ну и конечно, значительную роль здесь сыграли «корпуса народной милиции» Луганска и Донецка, несмотря на широкий пласт типичных проблем, оказавшиеся значительно более боеготовыми, чем большинство российских армейских частей именно по причине мотивации жителей Донбасса на осознанную борьбу с врагом. Ведь и они, по сути, в своей основе тоже являлись добровольческими подразделениями, потому что в ЛДНР отсутствовала срочная служба. В дальнейшем они также были усилены местными мобилизованными.
При этом даже на примере БАРСов (эти батальоны Минобороны России стало набирать с момента завершения первого этапа операции, когда стало понятно, что из кинжально-точечной операция растягивается в широкий фронт), можно судить о том, насколько мотивация влияет на боевую эффективность. Собранные, к примеру. Союзом добровольцев Донбасса из числа ветеранов донбасской кампании БАРСы номер 13, 20, 23 показали высочайший уровень сопротивления и наступательного потенциала.
Например, БАРС-13 «Рюрик» (он же «Русский легион») смог удержать ситуацию под Красным Лиманом и не допустить катастрофического, сродни Изюмско-харьковскому, обрушения фронта. Другой же батальон (он же «батальон Транснефти») оказался фактически небоеготовым.
Изначально слабая мотивационная составляющая значительного сегмента Российской армии привела к тому, что с момента объявления СВО армию покинули многие из тех, кто службу считал промыслом, видом заработка.
И это был не худший вариант. Потому что худшим стало массовое явление так называемых «пятисотых», то есть лиц, оставляющих подразделения уже на поле боя или перед выходом в бой. Именно этим можно объяснить множество сорванных наступлений, незапланированных отступлений, лжи в докладах.
Вплоть до сентября 2022 года, когда законодатель ввел уголовную ответственность за дезертирство, фактически синхронизировав её со СВО, никакой реальной ответственности за подобные действия не было. В самом деле — официально война не объявлена, а об участии в СВО «я присяги не давал».
И здесь речь не об ответственности.
Привычка работать с населением в режиме «электоральной мобилизации», когда под нужное событие (выборы, референдумы и пр.) население прокачивается методами социальной инженерии, оказалась экстраполирована и на армию. В итоге возникла ситуация, когда разовый поход на тренировку дает спортсмену ложное чувство появившейся силы. Однако даже олимпийские чемпионы продолжают тренировки, причём делают это регулярно и упорно.
Если же государство хочет, чтобы особая каста была готова умирать и убивать по приказу, то её методы работы должны выходить далеко за удовлетворение материальных потребностей и социальной защищенности.
Эту прописную истину политруки Российской армии забыли начисто, за что и поплатились.
Клаузевиц: «Между тем, как это широко установлено опытом, материальные потери вооруженных сил в течение самого боя редко представляют существенную разницу у победителя и у побежденного, часто даже никакой; порой является даже обратная картина: самые чувствительные потери побежденный несет лишь с началом отхода, и как раз этих потерь не несет наряду с ним победитель.
Слабые остатки потрясенных батальонов будут дорублены кавалерией, утомленные отстанут, подбитые орудия и зарядные ящики останутся на месте, другие не могут быть достаточно быстро увезены по испорченным дорогам и будут захвачены преследующей конницей; ночью отдельные колонны собьются с дороги и попадут без сопротивления в руки неприятеля; таким образом, победа принимает реальную форму уже после того, как она решена. В этом заключалось бы противоречие, если бы оно не разрешалось следующим образом.
Вооруженные силы обеих сторон несут во время боя не одни лишь физические потери; войска подвергаются и моральным — потрясению, надлому и уничтожению. При разрешении вопроса, можно ли продолжать бой или нет, приходится считаться не с одними потерями в людях, лошадях и орудиях, но и с утратой порядка, мужества, доверия, сплоченности и внутренней связи. В таком случае решают главным образом моральные силы; эти же силы исключительно решают вопрос во всех тех случаях, когда потери победителя одинаковы с потерями побежденного.
Сверх того, надо иметь в виду, что в течение боя трудно оценить соотношение физических потерь обеих сторон, но этой трудности не существует для оценки соотношения потерь моральных. Показателями этого соотношения служат, главным образом, два явления. Первое — это потеря пространства, на котором идет бой, второе — перевес в резервах.
...Чтобы обратить внимание читателя на особое значение этой стороны победы, мы напомним хотя бы сражение при Сооре, трофеи которого были незначительны (несколько тысяч пленных и 20 пушек) и где Фридрих Великий тем лишь подчеркнул свою победу, что ещё пять дней оставался на поле сражения, хотя его отступление в Силезию уже было решено и вполне соответствовало общей обстановке. Он предполагал, что моральный вес этой победы приблизит его к миру, как он сам говорил об этом; но понадобилось ещё несколько успехов — при Католиш-Геннерсдорфе, в Лузации и сражение при Кессельдорфе, — раньше, чем мир был заключен; всё же никоим образом нельзя утверждать, что моральное действие сражения при Сооре равнялось нулю"