Б.Рыбаков "Киевская Русь и русские княжества с 12 века. Происхождение Руси" (рецензия).

Общаясь с читателями своего блога, я давно заметил, что подавляющее большинство исторически безграмотно. И это неудивительно. Если история-политика, обращенная в прошлое, то мы наблюдаем далеко не первую попытку переворота, которая повлекла за собой ослабление государства, а потом и его гибель. Нетрудно заметить, что сейчас "норманнская теория" опять взята на вооружение эрефянскими историками. Между тем, считать началом истории Руси с заурядным событием на окраине государства, в глухой притаежной зоне (призвание Рюрика в Новгород), "обрезав" все, что было до него-это как считать, что Россия появилась только в июне 1990г, когда в Москву был призван "Святой Ельцин", избавивший эрефян от химеры совести и подаривший им Мудрого Преемника. Понятно, почему бандит Рюрик опять восстребован-на наших глазах немало вот таких "бригадных" и "генералов Иммарата" стали "уважаемыми людьми" "этой страны". И чтобы оправдать подлость Ельцина и Путина в 1991 и 2014,, придворные холопы (как М.Задорнов) и хотят успокоить фантомную боль холопов, что, мол, не все так страшно."Настоящая русь" всегда жила только в холодных таежных болотах, как мазохисты, терпеливо, тысячелетиями дожидаясь прихода Великого Путина.
Поэтому провожу опять ликбез. Настоятельно рекомендую прочесть данную работу корифея исторической науки. Немного ранее я уже цитировал ув А.Кузьмина. Теория Рыбакова несколько отличается от теории Кузьмина (сколько было "руси", кто основная Русь-поляне или северные иллирийцы), истина всегда где-то на стыке.

Основанием для большинства критических отзывов о книге Б.А. Рыбакова «Киевская Русь» послужили мнения видных отечественных историков А.П. Новосельцева (Вопросы истории. № 1. 1993. С. 23–32) и Л.С. Клейна (Воскрешение Перуна. СПб.: Евразия, 2004) о недостаточной обоснованности некоторых положений концепции Рыбакова об истории зарождения древнерусской государственности, которые в общих чертах сводятся к следующему:
1. Южное происхождение термина «Русь» и племени Русов на территории Полян и Северян не подтверждено источниками.
2. Отнесение времени основания Киева на конец V — начало VI в. ничем не обосновано.
3. Существование династии киевских князей в VI–IX вв. — выдумка Рыбакова.
4. Игнорирование автором факта отсутствия городских культурных археологических слоев на территории Киева древнее IX в.
5. Слишком вольная интерпретация им географических и иных сведений о древней Руси, содержащихся в арабских и иных письменных источниках.
Рыбаков прекрасно знал «городскую» специфику на территории Древней Руси I тысячелетия: «…следует начисто отказаться от мысли, что археологические раскопки откроют классический средневековый город с кремлем и посадом, с торговыми площадями, ремесленными кварталами и несколькими концентрами укреплений» (см. с. 102 настоящего издания). Каменное зодчество на Руси сформировалось на полторы тысячи лет позже западноевропейского. А чисто деревянный город от шальной искры может сгореть дотла за 1–2 часа — труд не одного десятилетия. Поэтому наши умные предки городов в европейском понимании до IX–X вв. и не строили. Сгорел ведь даже каменный Рим при Нероне! Так что же — признать существование одного Киева на всю громадную Восточно-Европейскую равнину в течение 4–5 столетий? Нонсенс. И Рыбаков это прекрасно понимал и реально существовавший в течение многих веков «узел» поляно-северянских торговых интересов не путал с административно-политическим сити и мастеровым посадом европейского бурга.
Сомневающимся же в том, что Русь как этнос и как соответствующее его многочисленности и развитости некое политическое объединение на плодородной территории Поднепровья к V–VI вв. уже вполне состоялась, а через три столетия окончательно оформилась в мощный восточнославянский союз с минимальной ролью в нем нескольких сотен скандинавских разбойников, предлагается ответить на два простых вопроса: 1) какой именно не знающий централизованного княжеского управления народ смог до VII в. соорудить громадные Змиевы валы общей протяженностью более 2 тыс. км для защиты от набегов степняков и 2) кто организовал славянский поход на Византию 860 г., осадил Константинополь и заставил ужаснуться своей мощью неробкое население столицы огромной империи?
В изучении предыстории Киевской Руси существовало два ограничения; одно из них — естественное, связанное с долгим отсутствием в нашей науке объективных данных о взаимоотношении понятий «скифы» и «славяне», а другое — искусственное, связанное с печально известным «норманизмом», ведшим историю Руси лишь с 862 г., года «призвания князей-варягов» славянскими и финскими племенами притаежного Севера. Дело не только в научной ошибке, а в том, что запись в летописи Нестора как бы давала историкам право не заглядывать в более отдаленную старину, т. к. казалось, что ключ от истины уже в руках ученых. Но не следует забывать, что норманизм на всех этапах своего «всплывания на поверхность» всегда служил той или иной политической цели; историки это не всегда улавливали. Само предание о призвании Рюрика (Рорика Ютландского) вполне исторично и не содержит ничего тенденциозного: скандинавские морские пираты (норманны, варяги) грабили население отдаленного участка славянского мира; славяне и чудь прогнали варягов за море, а впоследствии пригласили одного из конунгов — Рюрика — княжить у них (и, тем самым, защищать их). Его местопребыванием была сначала Ладога, а потом новый городок — Новгород.
В общерусском походе на Византию в 860 г. Рюрик не участвовал и за 17 лет его княжения в Новгороде в летописи о нем не сказано ни слова. По позднему источнику известно, что от его притеснений новгородцы бежали в Киев. Сам Рюрик в Киеве не был. В Киеве в это время правила династия «Киеви-чей», потомков князя Кия, с которого Нестор начинает историю становления Киевской Руси («…како Русьская земля стала есть»).
Киев тогда уже гремел на весь торговый мир: «Русские купцы — они суть племя из славян» (Ибн-Хордадбег, 840-е гг.) торговали по всему богатому Востоку, экспортируя не только меха (символ «звериньского» образа жизни лесных охотников), но и «мечи из отдаленнейших концов Славонии» (транзит из западной Балтики), которые верблюжьими караванами достигают Багдада, где ученые из «Дома Мудрости» подробно записывают сведения о русах. Примерно за полвека до «призвания варягов» в Новгород персидский географ писал в пояснении к карте мира о созвездии русских городов на Днепре, игравших большую роль в истории Киевской Руси: о Киеве и соседних городах Переяславле и Родне (около Канева); автор довольно точно указал расстояние до каждого города от Киева.
Восточные авторы хорошо знали и описывали южнорусские черноземные просторы, соприкасавшиеся со степью, и понятия не имели о новгородско-пошехонском (Белоозеро) Севере. Крайним северным пределом для бухарского автора первой половины IX в. были: город Булгар на Волге близ Казани, город «Хордаб» (где-то на средней Оке) и Киев. Далее до земель, омываемых Гольфстримом, простираются «Необитаемые пустыни Севера».
Ошибка норманистов состоит не столько в том, что они выдвигали на первое место призвание варягов — это был вполне реальный мелкий провинциальный эпизод, — сколько в том, что эпизод, происходивший в тишине «необитаемых пустынь Севера», они стремятся подать как единственную причину создания огромной державы, известной всем географам тогдашнего мира.
После смерти Рюрика другой варяжский конунг — Олег — решил овладеть таким важным политическим и торговым центром, как Киев. В столице Киевского княжества тогда правила (примерно с VI в. н.э.) русская династия Киевичей, потомков строителя города. Олег захватил обманом Киев, убил князя Осколда и стал княжить. Все эти действия никак нельзя назвать созданием государства Руси, т. к. оно уже существовало и было описано еще до захвата Киева Олегом в 982 г. такими географами, как Ибн-Хордадбег и автор «Областей мира» («Худуд-ал-Алам», перв. половина IX в.).
Соседи таежной зоны, далекие от мировых центров жители неплодородных земель, недавно еще жившие звериньским образом», не могли идти впереди южных владельцев приднепровского чернозема, где земледелие появилось за четыре тысячелетия до того времени, а экспорт зерна в античный мир начался за полторы тысячи лет до первого упоминания земли «Вантит» — Вятичи.
Норманисты ссылаются на Нестора, но знаменитый русский историк рубежа XI–XII вв. в искажении исторической действительности не повинен. Он не начинал свои труд с 862 года. Своей летописи, погодной хронике открывающейся 859 годом, он предпослал как бы первый, вводный том, обозначив его особым названием: «Повесть временных лет» и поставив как эпиграф три важнейших задачи не для регистратора текущих событий, а для историка с таким широким кругозором, каким не обладали многие из его современников в Европе и на Востоке:
1. «Отъкуду есть пошьла Русьская земля…»
«Повесть» начинается с описания всего Старого Света, античного мира примерно II в. н.э.
Указано со значительной точностью расселение славян в Европе в древности (примерно II–I тысячелетия до н.э.).
2. «Къто в Кыеве нача первее къняжити…»
Нестор называет славянского князя Кия, основавшего Киев. Князь — союзник, федерат византийского императора (по всей вероятности, Юстиниана I–527–565 гг.). Временно защищал границу Византии на Дунае. Его потомки княжили в Русской земле до 882 г.
3. «Откуду [когда] Русьская земля стала есть» («Становление Руси»).
Нестор определяет становление Киевского княжества в условиях непрерывных нашествий степных кочевников-тюрок V–IX вв. и обороны от них. Хронологический ряд кочевников определяет время княжения Кия V–VI вв. н.э.
Этот раздел «Повести» — Введения — подводит читателей к такому событию европейского масштаба, как осада Константинополя-Царьграда русской флотилией в 860 году. Как видим, исторический кругозор Нестора был несравненно шире, чем у норманистов, XVIII–XX вв. н.э., стремившихся начать русскую историю только лишь со второго тома Нестерова труда, отбросив почти все, что происходило до 862 г. А между тем именно эти два тысячелетия и объясняли такую кажущуюся внезапность быстрого расцвета Руси в IX–X вв.
По поводу скифов и славян.
«Скифским океаном» называли Балтийское море, а «Скифенопонтом» — Черное; апостол Андрей вел проповедь у азиатских скифов, а киевский игумен (впоследствии епископ) предположил, что он был в Европе и преподнес читателям Нестора (рукопись которого он редактировал) фантастическое путешествие апостола через Херсонес, Киев, Новгород, Скандинавию, Рим в город Синоп в Малой Азии. Византийцы называли скифами русов X века;
Киевлянин Нестор (нач. XII в.) знал труд Геродота и сослался на его условное определение «скифского квадрата» в 700 x 700 км от берега Черного моря в глубь континента — «Великая Скифия». Современным нам историкам необходимо пренебречь той искусственной преградой, которую ставит норманизм и во всеоружии всех новых источников и методов перешагнуть через случайную, незначительную дату — 862 г. — и оказаться хотя бы на уровне образованного и пытливого Нестора. Археология XIX–XX вв. подтверждает наблюдения Геродота о двусоставности населения его условного тетрагона: в южной степной зоне в VII–II вв. до н.э. жили настоящие скифы-скотоводы, а в северной, отдаленной от приморских греческих городов черноземной лесостепи — земледельцы-сколоты, ошибочно, по сходству всаднической культуры, причисленные к скифам. Антропология подтверждает генетическую связь славянского населения земледельческой зоны XI–XIII в. н.э. со сколотским скифского времени.
Исключительно важны выводы лингвистов. Девятнадцатый век дал следующий итог исследований: язык скифов-кочевников принадлежит к североиранской ветви языков, что четко отделяет настоящих скифов от сходных с ними по ряду культурных черт земледельцев-сколотов. В славянские языки проникли некоторые скифские слова, но это говорит о давнем соседстве, близком общении, но не о тождестве языков пахарей и номадов. Религиозная лексика резко различна за двумя-тремя исключениями. Большой интерес представляют новейшие исследования акад. О.Н. Трубачева о древнеславянских названиях рек Восточной Европы, завершенные составлением карты. Исследователь строго придерживался только лингвистического материала, не привнося ничего постороннего, что могло бы нарушить «химически чистую» сущность его построений. Если мы наложим карту архаичных славянских гидронимов на разные по времени археологические карты, которые помогли бы определить более точно понятие архаичности, то мы получим почти полное совпадение только с картой древностей предскифского и скифского времени для северной, сколотской половины геродотовского квадрата. Это позволяет утверждать, что «скифы-пахари», кормившие Грецию своим хлебом, говорили на славянском (праславянском) языке.
Первый подъем — VII–III вв. до н.э. Киммерийская опасность миновала. Сколоты экспортируют хлеб через Ольвию, праславянская знать ввозит предметы роскоши, украшает свой доспех золотыми деталями; над вождями насыпают огромные курганы. Греческие писатели и поэты пишут о «скифах-пахарях» и их царствах на Днепре и Днестре.
Первый упадок (III в. до н.э. — I в. н.э.). Нашествие сарматских (иранских) племен, уничтожение античных городов, упадок торговых связей, углубление славян-земледельцев в лесную зону («зарубинецкая» археологическая культура). Уход части «скифов-пахарей» за Дунай в «Малую Скифию» (Плиний Младший).
Второй подъем (II–IV вв. н.э.). Так называемые «Траяновы века». Славяне широкими потоками колонизуют Причерноморье вплоть до Дуная, входят в античный мир, воспринимают многие элементы античной культуры римской эпохи, возобновляют активный экспорт хлеба в римские города (римская зерновая мера просуществовала в России до 1924 г.). Славянское общество находится на грани создания государственности. Автор «Слова о полку Игореве» пять раз в своей поэме вспоминал императора Траяна (98–117 гг. н.э.), при котором начался этот подъем, оставивший в славянских землях сотни кладов римских серебряных монет («Черняховская» археологическая культура).
Второй упадок (IV–V вв. н.э.). Нашествие гуннов («хиновы») и других тюркских и угорских племен на Европу. Падение Римской империи и разгар «великого переселения народов», в котором восточные славяне приняли участие еще со II в. н.э.
Третий подъем (VI–IX вв. н.э.). Время становления и развития Киевского княжества, оборонявшегося от кочевников, расширявшего свою территорию за счет соседних племенных союзов. Основание Киева (VI в.?), ставшего своего рода штабом массового продвижения славян Восточной Европы на византийские владения на Дунае и на Балканах. Создается понятие «Русская земля» как объединения части восточного славянства на Среднем Днепре с центром в Киеве и бассейне р. Роси.
ПРАСЛАВЯНЕ.
По окончании расселения, к середине II тысячелетия до н.э., обозначился процесс постепенной консолидации осевших родственных племен в большие этнические массивы. Одним из таких массивов и были славяне (к отдаленному времени до нашей эры применяется термин «праславяне»).
Создание однородной археологической (тшинецко-комаровской) культуры было результатом и материальным выражением процесса консолидации. Славянство того времени не было абсолютно монолитным — единая археологическая культура подразделялась на 10–15 локальных вариантов, которые могли соответствовать древним племенам или союзам племен, а возможно, и первичным диалектам праславянского языка.

изображение в качестве ссылки

На рубеже 1 и 2 тыс.до н.э. В северной половине Центральной Европы создалась археологическая общность (лужицкая культура), включившая в себя западную половину праславянского мира, какую-то часть кельтских и иллирийских племен. Возможно, что это новое единство, продержавшееся несколько веков, и получило наименование «венедов» («венетов»), закрепившееся (после ухода кельтов на юг и юго-восток) за западно-праславянской частью земли венедов.
Исторически наиболее важной областью (на востоке) являлось Среднее Поднепровье, где сложилась так называемая чернолесская археологическая культура (примерно X–VII вв. до н.э.). Своеобразный ареал чернолесской культуры (Правобережье до Тясмина включительно плюс земли по Ворскле) полностью совпал с ареалом архаичных славянских гидронимов (О.Н. Трубачев); поскольку ни один из совпадающих ареалов никогда в другое время не повторялся, следует считать доказанным безусловное славянство носителей чернолесской культуры.
Открытие железа, наиболее «демократичного» из всех металлов, произвело переворот в праславянском хозяйстве и военном деле. Праславяне, жившие фактически почти в каменном веке, сразу вступили в век металла и были богаче металлургическим сырьем, чем их степные соседи.