Сидоров А. "Великие битвы уголовного мира. Появление "воров"
Продолжаю цитировать книгу А.Сидорова.
В арестантской иерархии, по свидетельству одного из исследователей преступного «дна» дореволюционной России, писателя и журналиста А. Свирского, «жиганы» относились к высшему разряду — «фартовикам», Причём к «сливкам» «фартового» общества (уже за ними шли «шпана» и «счастливцы»).
В начале 20-го века «жиганами» стали называть «горячих», дерзких, отчаянных преступников, уголовных вожаков. Именно поэтому «уркаганы» прозвали так «идейных» бандитов — те шли на самые дерзкие ограбления, убийства, очертя голову бросались в рискованные предприятия, не останавливаясь ни перед чем.
Нельзя сказать, чтобы процесс завоевания «уркаганами» власти в местах лишения свободы проходил незаметно. Администрация внимательно следила за «авторитетами». Так, в 1923 году Главное управление местами заключения РСФСР в специальном циркуляре обращало внимание местных органов власти на то, что в некоторых исправительных учреждениях поднимают головы опытные тюремные «сидельцы» с дореволюционным стажем. Подчёркивалось, что такие «иваны» не только стремились возродить старые тюремные «правила» и «традиции». Они также устанавливали связь с другими местами заключения, с уголовниками на воле. Так строилась преступная система, позволявшая управлять «волей» из тюрем, обмениваться необходимой информацией, эффективно противостоять правоохранительным органам и т. д.
По состоянию на 1 января 1929 года в местах заключения России находилось около 37 тысяч профессиональных «авторитетов» — чуть более четырёх процентов от общего числа арестантов. Причём это были не только русские уголовники, но и «урки», этапированные с Кавказа и из Средней Азии (поскольку там было невозможно обеспечить их строгую изоляцию от внешнего мира). Вся эта братия представляла собой серьёзную силу, которая, объединив под своим началом босяков, бродяг, беспризорников, недовольных «жиганами», повела против «белой кости» жестокую и беспощадную войну. Схватка была достаточно кровавой, непродолжительной ввиду явного неравенства сил и неблагоприятных для «жиганов» обстоятельств. Они были вынуждены уступить.
Как раз в это время, в конце 20-х — начале 30х годов, рождается одно из важнейших понятий российского уголовного мира — «вор в законе», «законный вор». Так в противоположность «жиганам», бандитам стали называть себя уголовники старой формации и весь примкнувший к ним преступный мир. Таким образом они стремились подчеркнуть свою лояльность по отношению к Советской власти. Впервые слово «вор» стало не обозначением преступной специализации, а определением уголовной касты. Прежде этого значения у слова не было. Например, профессор М. Гернет, исследуя в начале 20-х годов места заключения Москвы, называл ворами обычных уголовников, занимающихся кражами — взломщиков, «домушников», карманников, конокрадов, майданников и пр.
Теперь же «авторитеты» преступного сообщества стали именовать себя «честными ворами» (не желая замечать очевидной иронии такого странного словосочетания), «ворами в законе» (в слове «воры» ударение падает обязательно на второй слог: этим как бы сохранялась преемственность от старорежимных «иванов»). Называя себя ворами, профессиональные уголовники подчёркивали, что они сознательно занимаются только «чистым» воровством и не выступают против законов и политики государства. Была специально разработана «воровская идея», построенная на отрицании ценностей «политических уголовников». Краеугольный камень этой «идеи»: «честный вор» ни в коем случае не должен заниматься политикой (этим занимаются «нечестные» уголовники, враги Советской власти). «Законники» специально подчёркивали, что политику Советского государства они признают и уважают, в отличие от «жиганов», не борются против порядка управления. Они просто «трясут фраеров», обкрадывают частных лиц, не замахиваясь на систему.
Низшими категориями преступников стали считаться бандиты, убийцы (вор должен совершать «работу» технично, без пролития крови, «чисто»), хулиганы, насильники.
Сыграла роль и разница в наказании, количества лет тюремного заключения.
А ворам — в самом крайнем случае — два года! И то лишь тогда, когда уголовник проходил по пункту «г» статьи 162 УК РСФСР — «тайное похищение чужого имущества (кража), совершённое из государственных и общественных складов, вагонов, судов и иных хранилищ… путём применения технических средств или по сговору с другими лицами». (Государство прозрачно намекало: моё — не тронь, тебе же дороже будет!)
Негативное отношение к хулиганам выработалось не сразу, а к середине 30-х годов. Что касается насильников, видимо, огромное впечатление на «уркаганов» произвело то самое «чубаровское дело».
Значительно позже, объясняя странный уголовный титул «вор в законе», совместивший в себе взаимоисключающие понятия, преступный мир стал называть «законами» те жёсткие правила и установления, по которым живёт российское криминальное сообщество традиционного типа. Однако в 30-е годы эти установления пока так просто и назывались — «правила», «понятия». Настоящий «законник» «жил по понятиям». Слово «правила» тоже издавна было знакомо «уркаганам»: ведь и в дореволюционном преступном мире существовали «варнацкие правила», «варнацкая честь», «варнацкое слово».
Новоявленные «воры в законе» стали также именовать себя «блатными». С начала 30-х и до середины 50-х годов оба эти понятия были в уголовном мире равнозначны. Они означали одно и то же: принадлежность к касте «избранных»
Создали ли «воров в законе» ОГПУ?
Приказ, на который ссылаются «исследователи» (Георгий Подлесских и Андрей Терешонок в своей книге «Воры в законе: бросок к власти»), — отражение глухой и долгой борьбы органов ГПУ и милиции. Борьба эта велась с 1924 года, когда заместитель председателя ГПУ Генрих Ягода подписал секретный циркуляр, где ставился вопрос о передаче в ведение ОГПУ органов милиции и уголовного сыска. В то время против этого резко высказался нарком внутренних дел Александр Белобородов. Он дал резкую отповедь Ягоде, заявив, что надо улучшать милицию, а не менять её подчинённость. И вопрос был снят с повестки дня.
Однако, выждав, Ягода всё же добился в конце концов своего: с его подачи 31 декабря 1930 года ВЦИК и СНК РСФСР упразднили своим постановлением НКВД РСФСР, а функции руководства милицией и уголовным розыском передали ОГПУ.
Чекисты победили. Но им необходимо было показать, что передача милиции в их ведение была совершенно необходима. Вот тогда в марте 1931 года появляется знаменитый приказ ОГПУ, который предписывал всем чекистам в центре и на местах заняться активной чисткой аппарата милиции и уголовного розыска. Проще говоря, необходимо было доказать бездарность, непрофессионализм, коррумпированность и другие грехи работников милиции и «принципиальность», «боевитость» чекистов в разоблачении этих фактов.
Разумеется, не последнюю роль играли и обвинения в сращивании сотрудников милиции с преступным элементом. Поэтому в приказе милиционерам запрещалось входить в близкий контакт с уголовниками и заключать с ними какие-либо негласные соглашения. То есть всю оперативную работу чекисты оставляли за собой.
. Далее. Терешонок и Подлесских обращают внимание на рекомендацию использовать при разоблачении чуждых (преступных) элементов в милиции и УГРО «классово близких» пролетариату и крестьянству людей. При этом авторы подчёркивают, что имелись в виду уголовники.
Действительно, имелись в виду уголовники. Но далеко не всякие уголовники! Более того: в то время из категории «классово близких» исключались профессиональные «урки». Не случайно в исправительно-трудовом кодексе 1924 года, например, было чёткое разделение между заключёнными «из трудящихся» и «не принадлежащими к классу трудящихся». Профессиональные преступники, рецидивисты наряду с «буржуями» относились к последним
Было существенное различие между терминами «социально близкий» и «классово близкий». Если «социально близкими» Советская власть могла считать профессиональных уголовников и «босяков» (особенно этот термин стал популярен в период «перековки» преступников на «великих стройках социализма» 30-х годов), то под «классово близкими» имелся в виду совершенно другой контингент. «Классово близкими» в начале 30-х были вовсе не «блатари» и рецидивисты, а бытовики с обязательной принадлежностью к рабочим или крестьянам. Таким новая власть доверяла даже оружие. Таких выделяла из общей арестантской среды.
В конце 20-х встречалось и другое: уголовным душком были пропитаны ряды добровольных помощников милиции — дружинников. В том же Ростове-папе члены созданных в помощь милиции рабочих дружин имели связи со спекулянтами, шинкарями; упоённые властью, совершали самовольные облавы, обыски… Случалось, среди дружинников оказывались даже крупные бандиты! Именно за чистоту рядов и ратовал приказ 1931 года, на который ссылаются Терешонок и Подлесских.
Кстати: видимо, в широко известной «блатной» песне «Мурка» речь идёт об одной из удачных операций чекистов по внедрению в уголовный мир своего агента; причём этот агент (в ряде вариантов называется не только имя, но и фамилия — Маруся Климова) пользовался авторитетом в бродяжьей среде:
Речь держала баба, звали её Мурка —
Сильная и смелая была;
Даже злые урки
Все боялись Мурки —
Воровскую жизнь она вела…
Хотя не следует преувеличивать «документальность» этой песни. Известно, что «уркаганский мир» практически не допускал участия в своих сходках женщин-«блатнячек». Вероятно, речь идёт о собирательном персонаже. На это настраивает уже само имя — Мурка. «Мурками» звали сотрудников московского уголовного розыска — МУРа. Бытовала даже поговорка — «Урки и мурки играют в жмурки», то есть одни ловят, другие прячутся. Так что, скорее всего, «Мурка в кожаной тужурке» первоначально мыслилась как типический образ агента-чекиста, и лишь позже превратилась в «Мурку-мурёночка, Марусю Климову»
В арестантской иерархии, по свидетельству одного из исследователей преступного «дна» дореволюционной России, писателя и журналиста А. Свирского, «жиганы» относились к высшему разряду — «фартовикам», Причём к «сливкам» «фартового» общества (уже за ними шли «шпана» и «счастливцы»).
В начале 20-го века «жиганами» стали называть «горячих», дерзких, отчаянных преступников, уголовных вожаков. Именно поэтому «уркаганы» прозвали так «идейных» бандитов — те шли на самые дерзкие ограбления, убийства, очертя голову бросались в рискованные предприятия, не останавливаясь ни перед чем.
Нельзя сказать, чтобы процесс завоевания «уркаганами» власти в местах лишения свободы проходил незаметно. Администрация внимательно следила за «авторитетами». Так, в 1923 году Главное управление местами заключения РСФСР в специальном циркуляре обращало внимание местных органов власти на то, что в некоторых исправительных учреждениях поднимают головы опытные тюремные «сидельцы» с дореволюционным стажем. Подчёркивалось, что такие «иваны» не только стремились возродить старые тюремные «правила» и «традиции». Они также устанавливали связь с другими местами заключения, с уголовниками на воле. Так строилась преступная система, позволявшая управлять «волей» из тюрем, обмениваться необходимой информацией, эффективно противостоять правоохранительным органам и т. д.
По состоянию на 1 января 1929 года в местах заключения России находилось около 37 тысяч профессиональных «авторитетов» — чуть более четырёх процентов от общего числа арестантов. Причём это были не только русские уголовники, но и «урки», этапированные с Кавказа и из Средней Азии (поскольку там было невозможно обеспечить их строгую изоляцию от внешнего мира). Вся эта братия представляла собой серьёзную силу, которая, объединив под своим началом босяков, бродяг, беспризорников, недовольных «жиганами», повела против «белой кости» жестокую и беспощадную войну. Схватка была достаточно кровавой, непродолжительной ввиду явного неравенства сил и неблагоприятных для «жиганов» обстоятельств. Они были вынуждены уступить.
Как раз в это время, в конце 20-х — начале 30х годов, рождается одно из важнейших понятий российского уголовного мира — «вор в законе», «законный вор». Так в противоположность «жиганам», бандитам стали называть себя уголовники старой формации и весь примкнувший к ним преступный мир. Таким образом они стремились подчеркнуть свою лояльность по отношению к Советской власти. Впервые слово «вор» стало не обозначением преступной специализации, а определением уголовной касты. Прежде этого значения у слова не было. Например, профессор М. Гернет, исследуя в начале 20-х годов места заключения Москвы, называл ворами обычных уголовников, занимающихся кражами — взломщиков, «домушников», карманников, конокрадов, майданников и пр.
Теперь же «авторитеты» преступного сообщества стали именовать себя «честными ворами» (не желая замечать очевидной иронии такого странного словосочетания), «ворами в законе» (в слове «воры» ударение падает обязательно на второй слог: этим как бы сохранялась преемственность от старорежимных «иванов»). Называя себя ворами, профессиональные уголовники подчёркивали, что они сознательно занимаются только «чистым» воровством и не выступают против законов и политики государства. Была специально разработана «воровская идея», построенная на отрицании ценностей «политических уголовников». Краеугольный камень этой «идеи»: «честный вор» ни в коем случае не должен заниматься политикой (этим занимаются «нечестные» уголовники, враги Советской власти). «Законники» специально подчёркивали, что политику Советского государства они признают и уважают, в отличие от «жиганов», не борются против порядка управления. Они просто «трясут фраеров», обкрадывают частных лиц, не замахиваясь на систему.
Низшими категориями преступников стали считаться бандиты, убийцы (вор должен совершать «работу» технично, без пролития крови, «чисто»), хулиганы, насильники.
Сыграла роль и разница в наказании, количества лет тюремного заключения.
А ворам — в самом крайнем случае — два года! И то лишь тогда, когда уголовник проходил по пункту «г» статьи 162 УК РСФСР — «тайное похищение чужого имущества (кража), совершённое из государственных и общественных складов, вагонов, судов и иных хранилищ… путём применения технических средств или по сговору с другими лицами». (Государство прозрачно намекало: моё — не тронь, тебе же дороже будет!)
Негативное отношение к хулиганам выработалось не сразу, а к середине 30-х годов. Что касается насильников, видимо, огромное впечатление на «уркаганов» произвело то самое «чубаровское дело».
Значительно позже, объясняя странный уголовный титул «вор в законе», совместивший в себе взаимоисключающие понятия, преступный мир стал называть «законами» те жёсткие правила и установления, по которым живёт российское криминальное сообщество традиционного типа. Однако в 30-е годы эти установления пока так просто и назывались — «правила», «понятия». Настоящий «законник» «жил по понятиям». Слово «правила» тоже издавна было знакомо «уркаганам»: ведь и в дореволюционном преступном мире существовали «варнацкие правила», «варнацкая честь», «варнацкое слово».
Новоявленные «воры в законе» стали также именовать себя «блатными». С начала 30-х и до середины 50-х годов оба эти понятия были в уголовном мире равнозначны. Они означали одно и то же: принадлежность к касте «избранных»
Создали ли «воров в законе» ОГПУ?
Приказ, на который ссылаются «исследователи» (Георгий Подлесских и Андрей Терешонок в своей книге «Воры в законе: бросок к власти»), — отражение глухой и долгой борьбы органов ГПУ и милиции. Борьба эта велась с 1924 года, когда заместитель председателя ГПУ Генрих Ягода подписал секретный циркуляр, где ставился вопрос о передаче в ведение ОГПУ органов милиции и уголовного сыска. В то время против этого резко высказался нарком внутренних дел Александр Белобородов. Он дал резкую отповедь Ягоде, заявив, что надо улучшать милицию, а не менять её подчинённость. И вопрос был снят с повестки дня.
Однако, выждав, Ягода всё же добился в конце концов своего: с его подачи 31 декабря 1930 года ВЦИК и СНК РСФСР упразднили своим постановлением НКВД РСФСР, а функции руководства милицией и уголовным розыском передали ОГПУ.
Чекисты победили. Но им необходимо было показать, что передача милиции в их ведение была совершенно необходима. Вот тогда в марте 1931 года появляется знаменитый приказ ОГПУ, который предписывал всем чекистам в центре и на местах заняться активной чисткой аппарата милиции и уголовного розыска. Проще говоря, необходимо было доказать бездарность, непрофессионализм, коррумпированность и другие грехи работников милиции и «принципиальность», «боевитость» чекистов в разоблачении этих фактов.
Разумеется, не последнюю роль играли и обвинения в сращивании сотрудников милиции с преступным элементом. Поэтому в приказе милиционерам запрещалось входить в близкий контакт с уголовниками и заключать с ними какие-либо негласные соглашения. То есть всю оперативную работу чекисты оставляли за собой.
. Далее. Терешонок и Подлесских обращают внимание на рекомендацию использовать при разоблачении чуждых (преступных) элементов в милиции и УГРО «классово близких» пролетариату и крестьянству людей. При этом авторы подчёркивают, что имелись в виду уголовники.
Действительно, имелись в виду уголовники. Но далеко не всякие уголовники! Более того: в то время из категории «классово близких» исключались профессиональные «урки». Не случайно в исправительно-трудовом кодексе 1924 года, например, было чёткое разделение между заключёнными «из трудящихся» и «не принадлежащими к классу трудящихся». Профессиональные преступники, рецидивисты наряду с «буржуями» относились к последним
Было существенное различие между терминами «социально близкий» и «классово близкий». Если «социально близкими» Советская власть могла считать профессиональных уголовников и «босяков» (особенно этот термин стал популярен в период «перековки» преступников на «великих стройках социализма» 30-х годов), то под «классово близкими» имелся в виду совершенно другой контингент. «Классово близкими» в начале 30-х были вовсе не «блатари» и рецидивисты, а бытовики с обязательной принадлежностью к рабочим или крестьянам. Таким новая власть доверяла даже оружие. Таких выделяла из общей арестантской среды.
В конце 20-х встречалось и другое: уголовным душком были пропитаны ряды добровольных помощников милиции — дружинников. В том же Ростове-папе члены созданных в помощь милиции рабочих дружин имели связи со спекулянтами, шинкарями; упоённые властью, совершали самовольные облавы, обыски… Случалось, среди дружинников оказывались даже крупные бандиты! Именно за чистоту рядов и ратовал приказ 1931 года, на который ссылаются Терешонок и Подлесских.
Кстати: видимо, в широко известной «блатной» песне «Мурка» речь идёт об одной из удачных операций чекистов по внедрению в уголовный мир своего агента; причём этот агент (в ряде вариантов называется не только имя, но и фамилия — Маруся Климова) пользовался авторитетом в бродяжьей среде:
Речь держала баба, звали её Мурка —
Сильная и смелая была;
Даже злые урки
Все боялись Мурки —
Воровскую жизнь она вела…
Хотя не следует преувеличивать «документальность» этой песни. Известно, что «уркаганский мир» практически не допускал участия в своих сходках женщин-«блатнячек». Вероятно, речь идёт о собирательном персонаже. На это настраивает уже само имя — Мурка. «Мурками» звали сотрудников московского уголовного розыска — МУРа. Бытовала даже поговорка — «Урки и мурки играют в жмурки», то есть одни ловят, другие прячутся. Так что, скорее всего, «Мурка в кожаной тужурке» первоначально мыслилась как типический образ агента-чекиста, и лишь позже превратилась в «Мурку-мурёночка, Марусю Климову»