Выпуск. Уголовники-сержанты.
Продолжаю цитировать книгу С.Бояркова.
…Перед самым выпуском из учебки почти всем операторам-наводчикам присваивалось звание ефрейтора. Однако двум-трем курсантам в каждом взводе звание все же не присвоили, и я попал в их число. Поначалу я недоумевал:
— Как же так? Зачеты сдавал нормально, отстрелялся из курсового пулемета нормально, ну разве промахнулся из орудия по танку — так мазали многие.
Впрочем, на зачетных стрельбах мало кто стрелял сам: только запрыгивали в башню и тут же переползали в десантный отсек. А вместо оператора стрелял сержант, который загодя находился в БМД, благодаря чему показатели у взвода были выше.
Я вспомнил комсомольское собрание, прошедшее пару месяцев назад. Началось оно как всегда: в расположении роты расставили рядами табуретки, все расселись. В первом ряду сели взводные офицеры и ротный. Тут присутствовали все без исключения, поскольку весь личный состав состоял в комсомоле. Те немногие, которые прибыли в учебку не будучи комсомольцами, в первый же месяц в срочном порядке вступили в ряды ВЛКСМ.
Пока комсорги выступали со своими речами, перед нами на стене укрепили два листа ватмана. На первом плакате было написано большими красными буквами: «Лучшие курсанты роты» и столбиком перечислялось с десяток фамилий. Прочитав этот список, я вначале подумал, что произошла ошибка, поскольку это был полный перечень всех жлобов роты: Баскаль, Карташов, Якубович…
Я смотрел и глазам своим не верил: «Это же ведь подонки и сволочи! И на этих ублюдков мне надо еще равняться?»
Получилось так, что те, кто на гражданке чудом избежал тюрьмы, тут оказались на хорошем счету. Один из них еще до армии за то, что с компанией избили парня так, что тот оказался в больнице, даже проходил по уголовному делу. Пока шло следствие, начался призыв и он успел улизнуть в армию. Буквально недавно пришла справка из прокуратуры, в которой сообщалось, что в связи с тем, что обвиняемый служит в Вооруженных Силах, уголовное дело на него прекращается.
В роте было несколько человек, кого выгнали из институтов за двойки. Как правило, все они были хорошими парнями, и с ними можно было откровенно поговорить и встретить понимание. Им была чужда идеология подавления и подчинения себе других. Сержанты этих курсантов, с прерванным высшим образованием, откровенно недолюбливали и распределяли на самые грязные и тяжелые работы. Знай я об этом заранее, то мою учебу в университете хранил бы как страшную тайну.
Исключением был только один несостоявшийся студент — курсант из соседнего взвода, родом с Кавказа, здоровый как бык. Интеллигентности в нем не было вообще. Как он сам рассказал, его «срезали» на первом же экзамене еще при поступлении в ВУЗ. Ни на один вопрос в билете он ничего ответить не смог, а когда экзаменатор стал задавать наводящие вопросы, то воспринял это как личное оскорбление.
— Вэд видыт — нихэра нэ знаю. Заачэм спращиват? А-а? Заачэм над чэловэк издэватса? Заачэм над мэна смэятса? Нэ стэрпэл — как у..бал ему у морду! Мэна нах.. и вып..дылы.
Большинство же курсантов еще на гражданке проходило «школу жизни» в техникумах и училищах, и у них уже сложилось вполне правильное представление о предстоящей службе в армии — повсюду в этих учебных заведениях процветало насилие старших курсов над младшими, сильных над слабыми.
— Что, Бояркин, — с недоверием переспрашивали они у меня, — вот, к примеру, в общаге к тебе подрулит кто-нибудь со старшего курса и скажет, чтоб ты сгонял ему за пивком. И что, откажешься?
— Да у нас такого никогда не было! Наоборот, кто старше курсом всегда поможет тем, кто моложе. У нас там все равны!
Но мои рассказы воспринимались с недоверием:
— Врешь ты все! Чтобы старшие не гоняли младших — такого быть не может!
На одном из учебных занятий офицер, кончив излагать свой материал, посмотрел на часы. Оставалось еще немного времени, и он решил нам дать полезный совет на будущее:
— Скоро вы прибудете в часть… А там кое-где имеет место такое отвратительное явление — дедовщина… Найдутся такие солдаты, которые захотят свою работу переложить на вас. Но вы не теряйтесь — ну раз стерпишь, ну — два, а потом бери табуретку и бей по башке! Сразу зауважают! Поймут с кем имеют дело и отстанут. Главное — не бояться. Сейчас везде борются с неуставными отношениями. О случившемся обязательно доложите командиру — он в обиду не даст. Знайте — за издевательство над молодыми — трибунал! Там сразу этих сукиных сынов отправляют в дисциплинарный батальон года на два. Так что законы на вашей стороне. Держитесь вместе, будьте смелее, не поддавайтесь — и все будет в порядке!
Взвод внимательно слушал добрые наставления офицера, но каждый уже давно знал, что неписаные законы в армии гораздо сильнее Устава и Уголовных статей.
В учебке дедовщина проявлялась не в чистом виде. Все мы — курсанты — были одного майского призыва, а сержанты были нашими командирами, и им полагалось нас гонять. Свои первые впечатления о дедовщине мы получили наблюдая со стороны за солдатами из хоз. взвода. Там их было поровну — и молодых, и старослужащих — однако отношения между призывами были далеко не на равных.
Старослужащие повара на кухне не появлялись вообще. Приготовлением пищи занимались исключительно молодые. Старослужащие только отправляли сюда посыльных, чтобы те приносили им еду прямо в роту.
Однажды, когда я работал в варочной, в комнату заскочили двое дедов-поваров. Они сбежали с занятий, прихватив с собой автомат. Настроение у них было игривое. Один из дедов гаркнул молодому повару:
— Тащи что-нибудь пожрать! Живо, бля-я!
Тот сразу исчез в дверях и вскоре вернулся, неся в тарелках котлеты и хлеб. Деды быстро расправились с котлетами, вытряхнули из карманов патроны, забили их в магазины и, хохоча, открыли пальбу короткими очередями по висящим на крюках тушам. Перестреляв все патроны и повеселившись от души, они бросили автомат прямо на пол, крикнув молодому:
— Почистишь пушку и отнесешь на место! — а сами прямиком через окно вывалили наружу и устремились в поле загорать на солнышке.
Настроение у него сразу переменилось. С нами он шутил, смеялся, трепался обо всем: сразу видно — уже отошел сердцем. Мы для него были просто равные собеседники, потому что не вместе служили, и наша призывная молодость для него особого значения не имела. Повар по манере разговора и чисто внешне был очень похож на отпетого уголовника. К тому же это схожесть усиливалась отсутствием у него нескольких передних зубов, но он ничуть не смущался этого дефекта и хохотал во весь рот. Когда же разговор зашел о том, что учебка не вечна, и что скоро нам придется разъезжаться, повар оживился еще больше:
— Вы счастливчики, что попали в ВДВ, а не в какие-нибудь там чмошные войска! В стройбате вас давно бы уже отпидарасили — там молодых первым делом ставят раком и прут в ж.. и защеку суют! Даже не разговаривают! Ой, бл.. что там творится! Страшное дело! Порядки — как на зоне! С самого начала как зап..дят, так и пропал — два года на других пахать будешь. Что стройбат, что зона — один, бл.. х.. в ж.. разница!
Сделав глубокую затяжку, повар продолжал:
— У нас дисциплина, но порядок! Законы строгие. Год оттарабанил — не е..ет! — дальше жить можно! Служба тяжелая — понятное дело, но все ее тянут!
Мы, покуривая, внимали каждому его слову:
— Значит, поначалу тяжело будет?
— У-у-у!!! — радостно закивал головой повар. — Когда в часть прибудете, челюсти только так лететь будут! Вы учебку всегда добрым словом вспоминать будете, как детский сад!
— В другой раз сидим компанией в лесополосе. Поддали немного. Болтаем, ждем развлечений. Смотрим — по дороге идут две молоденькие девчонки. На нас косят с опаской и что-то переговариваются. Мы встаем и пошли их брать в окружение. Заходим с флангов, чтоб те не удрали, а они как вчистили! У одной была корзинка — так ее бросила на дорогу! Мы за ними! Я одну, а она такая пухленькая, догнал, повалил на землю. А она отбивается и кричит:
— Не надо!.. Пусти! Я девочка!
Другие как это услышали, так тоже полезли на нее.
— Куда лезете? — говорю. — Пошли нах..! Я догнал, значит — моя! Них…, только после меня! — чуть драться не пришлось.
А она все вырывается, кричит. Я дал ей по морде, чтоб не орала и как заделал!
— Ну, что?.. — оживились дружки Карташова. — «Девочка»?
— Каво! Какая там «девочка»! Чего только орала!
Этот случай сразу развеселил окружение Карташова, они в восторге загудели:
— О-о! Умеют же веселиться!
— Еще расскажи что-нибудь!
Карташов продолжал вспоминать свои «подвиги». А я с негодованием думал о том, что такой подонок — мой командир, и хочешь не хочешь, а должен ему подчиняться. Офицеры без промаха знали, кого ставить старшим. Здесь признавался один аргумент — сила, и среди солдат поэтому была в ходу и соответствующая мораль — полууголовная.
…Перед самым выпуском из учебки почти всем операторам-наводчикам присваивалось звание ефрейтора. Однако двум-трем курсантам в каждом взводе звание все же не присвоили, и я попал в их число. Поначалу я недоумевал:
— Как же так? Зачеты сдавал нормально, отстрелялся из курсового пулемета нормально, ну разве промахнулся из орудия по танку — так мазали многие.
Впрочем, на зачетных стрельбах мало кто стрелял сам: только запрыгивали в башню и тут же переползали в десантный отсек. А вместо оператора стрелял сержант, который загодя находился в БМД, благодаря чему показатели у взвода были выше.
Я вспомнил комсомольское собрание, прошедшее пару месяцев назад. Началось оно как всегда: в расположении роты расставили рядами табуретки, все расселись. В первом ряду сели взводные офицеры и ротный. Тут присутствовали все без исключения, поскольку весь личный состав состоял в комсомоле. Те немногие, которые прибыли в учебку не будучи комсомольцами, в первый же месяц в срочном порядке вступили в ряды ВЛКСМ.
Пока комсорги выступали со своими речами, перед нами на стене укрепили два листа ватмана. На первом плакате было написано большими красными буквами: «Лучшие курсанты роты» и столбиком перечислялось с десяток фамилий. Прочитав этот список, я вначале подумал, что произошла ошибка, поскольку это был полный перечень всех жлобов роты: Баскаль, Карташов, Якубович…
Я смотрел и глазам своим не верил: «Это же ведь подонки и сволочи! И на этих ублюдков мне надо еще равняться?»
Получилось так, что те, кто на гражданке чудом избежал тюрьмы, тут оказались на хорошем счету. Один из них еще до армии за то, что с компанией избили парня так, что тот оказался в больнице, даже проходил по уголовному делу. Пока шло следствие, начался призыв и он успел улизнуть в армию. Буквально недавно пришла справка из прокуратуры, в которой сообщалось, что в связи с тем, что обвиняемый служит в Вооруженных Силах, уголовное дело на него прекращается.
В роте было несколько человек, кого выгнали из институтов за двойки. Как правило, все они были хорошими парнями, и с ними можно было откровенно поговорить и встретить понимание. Им была чужда идеология подавления и подчинения себе других. Сержанты этих курсантов, с прерванным высшим образованием, откровенно недолюбливали и распределяли на самые грязные и тяжелые работы. Знай я об этом заранее, то мою учебу в университете хранил бы как страшную тайну.
Исключением был только один несостоявшийся студент — курсант из соседнего взвода, родом с Кавказа, здоровый как бык. Интеллигентности в нем не было вообще. Как он сам рассказал, его «срезали» на первом же экзамене еще при поступлении в ВУЗ. Ни на один вопрос в билете он ничего ответить не смог, а когда экзаменатор стал задавать наводящие вопросы, то воспринял это как личное оскорбление.
— Вэд видыт — нихэра нэ знаю. Заачэм спращиват? А-а? Заачэм над чэловэк издэватса? Заачэм над мэна смэятса? Нэ стэрпэл — как у..бал ему у морду! Мэна нах.. и вып..дылы.
Большинство же курсантов еще на гражданке проходило «школу жизни» в техникумах и училищах, и у них уже сложилось вполне правильное представление о предстоящей службе в армии — повсюду в этих учебных заведениях процветало насилие старших курсов над младшими, сильных над слабыми.
— Что, Бояркин, — с недоверием переспрашивали они у меня, — вот, к примеру, в общаге к тебе подрулит кто-нибудь со старшего курса и скажет, чтоб ты сгонял ему за пивком. И что, откажешься?
— Да у нас такого никогда не было! Наоборот, кто старше курсом всегда поможет тем, кто моложе. У нас там все равны!
Но мои рассказы воспринимались с недоверием:
— Врешь ты все! Чтобы старшие не гоняли младших — такого быть не может!
На одном из учебных занятий офицер, кончив излагать свой материал, посмотрел на часы. Оставалось еще немного времени, и он решил нам дать полезный совет на будущее:
— Скоро вы прибудете в часть… А там кое-где имеет место такое отвратительное явление — дедовщина… Найдутся такие солдаты, которые захотят свою работу переложить на вас. Но вы не теряйтесь — ну раз стерпишь, ну — два, а потом бери табуретку и бей по башке! Сразу зауважают! Поймут с кем имеют дело и отстанут. Главное — не бояться. Сейчас везде борются с неуставными отношениями. О случившемся обязательно доложите командиру — он в обиду не даст. Знайте — за издевательство над молодыми — трибунал! Там сразу этих сукиных сынов отправляют в дисциплинарный батальон года на два. Так что законы на вашей стороне. Держитесь вместе, будьте смелее, не поддавайтесь — и все будет в порядке!
Взвод внимательно слушал добрые наставления офицера, но каждый уже давно знал, что неписаные законы в армии гораздо сильнее Устава и Уголовных статей.
В учебке дедовщина проявлялась не в чистом виде. Все мы — курсанты — были одного майского призыва, а сержанты были нашими командирами, и им полагалось нас гонять. Свои первые впечатления о дедовщине мы получили наблюдая со стороны за солдатами из хоз. взвода. Там их было поровну — и молодых, и старослужащих — однако отношения между призывами были далеко не на равных.
Старослужащие повара на кухне не появлялись вообще. Приготовлением пищи занимались исключительно молодые. Старослужащие только отправляли сюда посыльных, чтобы те приносили им еду прямо в роту.
Однажды, когда я работал в варочной, в комнату заскочили двое дедов-поваров. Они сбежали с занятий, прихватив с собой автомат. Настроение у них было игривое. Один из дедов гаркнул молодому повару:
— Тащи что-нибудь пожрать! Живо, бля-я!
Тот сразу исчез в дверях и вскоре вернулся, неся в тарелках котлеты и хлеб. Деды быстро расправились с котлетами, вытряхнули из карманов патроны, забили их в магазины и, хохоча, открыли пальбу короткими очередями по висящим на крюках тушам. Перестреляв все патроны и повеселившись от души, они бросили автомат прямо на пол, крикнув молодому:
— Почистишь пушку и отнесешь на место! — а сами прямиком через окно вывалили наружу и устремились в поле загорать на солнышке.
Настроение у него сразу переменилось. С нами он шутил, смеялся, трепался обо всем: сразу видно — уже отошел сердцем. Мы для него были просто равные собеседники, потому что не вместе служили, и наша призывная молодость для него особого значения не имела. Повар по манере разговора и чисто внешне был очень похож на отпетого уголовника. К тому же это схожесть усиливалась отсутствием у него нескольких передних зубов, но он ничуть не смущался этого дефекта и хохотал во весь рот. Когда же разговор зашел о том, что учебка не вечна, и что скоро нам придется разъезжаться, повар оживился еще больше:
— Вы счастливчики, что попали в ВДВ, а не в какие-нибудь там чмошные войска! В стройбате вас давно бы уже отпидарасили — там молодых первым делом ставят раком и прут в ж.. и защеку суют! Даже не разговаривают! Ой, бл.. что там творится! Страшное дело! Порядки — как на зоне! С самого начала как зап..дят, так и пропал — два года на других пахать будешь. Что стройбат, что зона — один, бл.. х.. в ж.. разница!
Сделав глубокую затяжку, повар продолжал:
— У нас дисциплина, но порядок! Законы строгие. Год оттарабанил — не е..ет! — дальше жить можно! Служба тяжелая — понятное дело, но все ее тянут!
Мы, покуривая, внимали каждому его слову:
— Значит, поначалу тяжело будет?
— У-у-у!!! — радостно закивал головой повар. — Когда в часть прибудете, челюсти только так лететь будут! Вы учебку всегда добрым словом вспоминать будете, как детский сад!
— В другой раз сидим компанией в лесополосе. Поддали немного. Болтаем, ждем развлечений. Смотрим — по дороге идут две молоденькие девчонки. На нас косят с опаской и что-то переговариваются. Мы встаем и пошли их брать в окружение. Заходим с флангов, чтоб те не удрали, а они как вчистили! У одной была корзинка — так ее бросила на дорогу! Мы за ними! Я одну, а она такая пухленькая, догнал, повалил на землю. А она отбивается и кричит:
— Не надо!.. Пусти! Я девочка!
Другие как это услышали, так тоже полезли на нее.
— Куда лезете? — говорю. — Пошли нах..! Я догнал, значит — моя! Них…, только после меня! — чуть драться не пришлось.
А она все вырывается, кричит. Я дал ей по морде, чтоб не орала и как заделал!
— Ну, что?.. — оживились дружки Карташова. — «Девочка»?
— Каво! Какая там «девочка»! Чего только орала!
Этот случай сразу развеселил окружение Карташова, они в восторге загудели:
— О-о! Умеют же веселиться!
— Еще расскажи что-нибудь!
Карташов продолжал вспоминать свои «подвиги». А я с негодованием думал о том, что такой подонок — мой командир, и хочешь не хочешь, а должен ему подчиняться. Офицеры без промаха знали, кого ставить старшим. Здесь признавался один аргумент — сила, и среди солдат поэтому была в ходу и соответствующая мораль — полууголовная.